Глава 10

Я старалась вытравить образ Гавы из памяти, как грешную мысль, что назойливо лезет в голову во время молитвы. Каждый мой день превратился в осторожный маневр.

Прежде чем переступить порог, я замирала у двери, прижавшись лбом к холодному дереву, и подолгу смотрела в дверной глазок.

Мутное стекло искажало лестничную клетку, превращая тени в чудовищ. Я ходила только пешком, избегая лифта — этой тесной железной клетки, где некуда бежать.

А завидев издалека знакомый силуэт или блеск черного металла его машины, я тут же сворачивала во дворы, переходила на другую сторону, пряча лицо в воротник.

Дома всё казалось правильным, чистым, выбеленным. Отец не гневался, мать ласково улыбалась, одобряя моё смирение. Но эта идиллия была лишь тонкой коркой льда над бездной.

Подарок от лукавого

Ваня стал пропадать. Сначала на час, потом на вечер. Я молчала, прикрывала его, надеясь, что это лишь юношеская удаль.

Но однажды в его руках я увидела это. Тонкий, вызывающе дорогой гаджет, который блеснул в полумраке комнаты, как чешуя змея-искусителя.

— Откуда это, Ваня?

— Гава подогнал, — бросил он небрежно, не отрываясь от экрана. — Хочешь, он и тебе такой подарит? Ты ему нравишься, Луш. По-настоящему.

Слова брата ударили под дых.

— Знаешь что, Вань… води дружбу с кем Бог велит, но меня в это не втягивай! Ты хоть понимаешь, кто он? Он безбожник, в его душе тьма. Бог тебя покарает за такие подношения.

Брат хмыкнул, и в этом звуке было столько цинизма, что мне стало страшно.

— Да плевать мне. Твой Бог далеко, а Гава — здесь. Он дает то, что можно потрогать.

— Плевать? — я схватила его за плечо. — А сколько я должна тебя перед родителями прикрывать? Ты об этом подумал?

— Ну не прикрывай, — он резко сбросил мою руку. — Иди, расскажи отцу, что я сбегаю, что вместо учебы по стройкам с пацанами шатаюсь. Только помни, сестренка: за соучастие карают не меньше. Ты лгала вместе со мной. Ты укрывала мои грехи месяцами. Как думаешь, кому первому достанется ремня или ссылки в монастырь?

Я застыла, чувствуя, как внутри всё осыпается. Он был прав. Моё молчание стало моей клеткой. Я не врала прямо, но я не договаривала. В нашем доме полуправда приравнивалась к самому черному предательству.

— Не боись, Луша, — он вдруг смягчился, заглядывая мне в глаза. — Сейчас бабла поднимем, и я тебя вытащу из этого ада. Куплю тебе дом, где никто не будет заставлять тебя лоб расшибать об пол.

— Не смей так говорить! — вскрикнула я, чувствуя, как слезы застилают глаза. — Это наши родители!

— Да нахрена они такие нужны, если за каждый вздох надо каяться? — он схватил куртку. — Ты должна доучиться, Ваня! Не веди шашни с бандитом!

Но он уже не слушал. Ловко, как привык за эти недели, он перемахнул через подоконник и исчез в ночной синеве, спускаясь по старому дереву.

Взгляд из бездны

Я прильнула к стеклу. Внизу, в свете тусклого фонаря, урчала черная машина. Ваня спрыгнул на землю, отряхнул колени и по-хозяйски подошел к мужчине, стоявшему у капота.

Гава.

Он медленно выпускал густой сигаретный дым.

И вдруг, словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову. Наши глаза встретились сквозь два стекла и ночную тишину. По телу прошел электрический разряд — острый, пугающий, выжигающий все правильные мысли. Мне стало тошно от самой себя.

Почему вместо праведного гнева я чувствую, как в животе разливается предательское тепло? Почему сердце колотится в ритме его шагов, которых я даже не слышу?

Я резко задернула шторы и упала на колени перед иконами.

«Господи, очисти помыслы мои… не дай впасть в искушение…» — шептала я, но перед глазами всё равно стоял его насмешливый, тяжелый взгляд.

Чтобы спастись, я села писать Афанасию. Каждое слово давалось с трудом, но я цеплялась за них, как за спасательный круг. Месяц. Всего один месяц — и Афанасий вернется. Он заберет меня, он станет моей стеной. С ним будет спокойно, предсказуемо и… серо. Но зато безопасно.

Липкая ложь

Утро встретило меня тяжелой головой и пустой кроватью брата. Это было нехорошо. Совсем нехорошо. В дверь постучал отец — его стук всегда был размеренным, как удары молота. — Лукерья, пора на молитву. Где Иван?

Мама заглянула следом, её лицо было бледным. — Ванечки нет? Он что, ушел так рано?

Страх накрыл меня липкой, удушливой волной. Горло перехватило. — Не знаю, мам… — слова давались с трудом. — Может, ушел уже? В училище дел много…

К счастью, Ваня ответил на звонок. Его бодрый голос по телефону немного успокоил родителей, но не меня. Я чувствовала: что-то надломлено.

Цена помощи

В училище я надеялась забыться в чертежах и тканях. Но в коридоре меня подкараулила Альбина. Она смотрела на меня с той самой снисходительной усмешкой, от которой всегда хотелось сжаться. В руках она крутила мой эскиз — платье, в которое я вложила всю свою невысказанную тоску по красоте.

— Привет, святоша. Чего такая хмурая? Бог не услышал?

— Привет, Альбина. Верни эскиз, пожалуйста.

— Верну. Но сначала выслушай. Есть дельце: сошьешь мне это платье. Я заплачу, причем так, что на твои обноски смотреть не придется.

Я попыталась пройти мимо, но она преградила путь.

— Ты же лучше всех шьешь, Луш. А мне нужно для кастинга. Стану моделью — и свалю из этого болота. Разве твой Бог не учит помогать нуждающимся? Вот я — нуждаюсь. Ты обязана помочь.

Её слова попали в самую цель. Моя вера, моё воспитание — всё твердило о помощи ближнему. — Хорошо, — выдохнула я. — Мне нужно три дня.

Я забрала листок, чувствуя странную сделку с совестью. Но стоило мне сделать шаг, как телефон в кармане взорвался резкой трелью.

— Алло, Вань?

— Луш… — голос брата был неузнаваем. В нем не было больше бахвальства, только голый, животный ужас. — Луш, я в полиции. Вытащи меня… если отец узнает, он меня убьет. Пожалуйста, Луш!