Глава пятьдесят первая · Шейн

Просто не хочу здесь находиться

– Ты нормально? – беспокойно спрашивает Диана.

На дворе воскресенье. Пять дней назад папа умер в больнице. Я, мама и моя сестра были рядом.

Не знаю, может, он специально все так устроил. Может, знал, что все случится прямо сейчас. Было утро, мы сидели у него в палате и смотрели телевизор – я на стуле, а Мэри-Энн у него на кровати, прижавшись к его груди. Мама взяла ноутбук и пошла вниз – надо было поработать, и тут папа неожиданно попросил Мэри-Энн:

– Может, сходишь за мамой, приведешь ее сюда? Побудем немного вместе, вчетвером.

Мэри-Энн тут же бросилась вниз, а вернулась уже с мамой. Через пятнадцать минут папы не стало.

Думаю, у него было предчувствие.

Теперь мы дома, в Хартстронге. Собралась толпа соболезнующих, и горе витает в воздухе подобно густому, удушающему дыму. Все тихо переговариваются, время от времени кто-нибудь шмыгает носом. В углу гостиной – стол, утопающий в цветах и венках, на нем – большое черно-белое фото моего отца. Я не могу смотреть на него без слез, а потому стараюсь держаться от этого угла как можно дальше.

На сами похороны допускали только ближайших родственников. Папу похоронили в Берлингтоне, рядом с его родителями. Они тоже оба умерли молодыми – я понял это, стоя на кладбище и глядя на их памятники. Дедушке на момент смерти было чуть-чуть за шестьдесят, бабушке – пятьдесят пять. Жизни обоих унес сердечный приступ. А вот на папину долю выпал сраный рак, которого у него в семье вообще никогда не было. У вселенной хреновое чувство юмора.

Когда мы вернулись из Берлингтона, Диана ждала нас дома. Она приехала заранее – помочь маминым родителям подготовить дом к поминкам. Теперь она стоит рядом. На ней черное платье до колен, а с лица не сходит встревоженное выражение.

– Что? О, я в порядке.

Озираясь, я гадаю, сколько еще нам придется здесь пробыть, сколько все эти люди будут находиться у меня дома, подходить с печальными лицами и выражать соболезнования. Люди повсюду. Кого-то я знаю, кого-то нет, и бесконечный поток лиц складывается в размытую мозаику горя.

Я стараюсь сохранять спокойствие, держать себя в руках, но у меня уже пот начинает течь по шее. Комната расплывается перед глазами. Хочется сбежать, пока меня не настигли очередные дальние родственники, с которыми я не виделся годами. Все они говорят одно и то же: какая трагедия, что у меня больше нет отца, как они мне соболезнуют. Все вокруг медленно тускнеет, пока знакомый голос не возвращает меня в реальный мир.

– Шейн. Не похоже, что ты в порядке.

– Просто не хочу здесь находиться, – шепчу я Диане.

– Знаю. – Она берет меня за руку и слегка сжимает пальцы.

Мама вместе со своей сестрой-близняшкой, моей тетей Эшли, стоит у стола с закусками. Глаза у нее покраснели от слез, пролитых на похоронах. Она сжимает в руке бумажный платочек и время от времени рассеянно промокает лицо. Люди поочередно подходят выразить ей свои соболезнования.

В другом конце комнаты Джиджи и Райдер разговаривают с моей сестрой.

Господи, моя сестра! Она лишилась отца. Мы оба лишились. Но она еще такая маленькая. Я-то, по крайней мере, провел с ним почти двадцать два года, а ей всего десять.

Мэри-Энн замечает мой взгляд, и уголки ее губ слегка приподнимаются в печальной улыбке. У меня разбивается сердце, и я крепче сжимаю руку Дианы.

Здесь и Беккетт, и еще несколько ребят из команды. Приехал даже тренер Дженсен со своей женой Айрис – я видел, как долго они разговаривали с моей мамой. Пришло много моих друзей по старшей школе, и прямо сейчас ко мне приближается знакомая фигура.

Темные глаза Линси полны сочувствия.

– Линди.

Диана отпускает мою руку, и я делаю шаг вперед, обнимаю бывшую девушку.

Она прижимается щекой к моей щеке и шепчет:

– Мне так жаль. Я очень любила твоего папу.

– Знаю. Спасибо, что пришла.

Когда я отступаю, Линси кивает Диане.

– Привет, Диана.

– Привет, – откликается та.

Во всей этой ситуации нет ничего неловкого. Она лишь вгоняет в тоску. Здесь все вгоняет в тоску. Так что, когда мама просит уделить ей пару минут наедине, я с радостью соглашаюсь. Вот только она отводит меня в папин кабинет, то есть практически в камеру пыток.

Куда ни глянь, повсюду отец. Здесь семейные фотографии, его книги, коробки, которые он разбирал в День благодарения.

– Он ведь не просто так решил устроить уборку на чердаке? – тихо спрашиваю я.

Мама качает головой.

– Нет. Он искал самые ценные свои вещи, хотел передать их вам с сестрой.

Я всхлипываю – резко, так что становится тяжело дышать, и мама тут же заключает меня в поистине яростные объятия.

Утрата… абсолютна. Я никогда подобного не чувствовал за всю свою жизнь. Будто в груди образовалась дыра, будто кто-то вырвал кусок из самого моего естества, оставив на его месте лишь боль и пустоту.

– Все нормально, милый, – шепчет мама.

– Нет, не нормально. Его больше нет.

– Знаю.

– И что же в этом нормального?

– Иначе нельзя. Иначе я просто утону в своем горе, – шепчет она.

Впервые за несколько дней я как следует рассматриваю ее. Я так беспокоился за себя и за Мэри-Энн и думал о папе на больничной койке, что совершенно перестал уделять внимание собственной матери. И теперь я осознаю, что она совершенно раздавлена.

– Тебе приходится скверно, – я беру ее за руку и подвожу к одному из кресел, жду, пока она сядет.

– Верно, – признает она. – Мне тяжело. Я влюбилась в него еще в старшей школе, – сдавленно произносит она. – Шейн, что нам теперь делать? Как мне жить без него?

Я тянусь к ней, намереваясь обнять, но мама вскакивает со стула и подходит к папиному столу.

– Как мне жить в этом доме? – она обводит руками кабинет. – Я не могу здесь оставаться.

– И не надо, – заверяю я. – Мы что-нибудь придумаем.

Мама стоит спиной ко мне, но я вижу, как вздымаются ее плечи, когда она глубоко, медленно вздыхает.

Вот что меня всегда в ней восхищало. За минувшие годы я не раз видел, как ее захлестывают эмоции, но ей всегда удается быстро с ними справиться, успокоиться в мгновенье ока. Я наблюдаю, как она распрямляет спину, расправляет плечи. Контроль восстановлен. Она снова главная. Она – городской управляющий Хартстронга, штат Вермонт. Она умеет решать проблемы, и я люблю ее за это.

– Мне нужна услуга, – говорит мама.

– Что угодно.

– Мэри-Энн вернется в школу только в январе. Скоро все равно начнутся каникулы, так что нет никакого смысла идти на занятия. Может она пожить у тебя пару недель, пока я разбираюсь с недвижимостью и ищу новый дом?

– Ого. Ты серьезно?

– Я не могу здесь находиться, – повторяет она.

И я ее понимаю. Папа повсюду. Это дом моего детства, и я отчаянно буду по нему скучать, но мысль о том, что придется жить здесь без отца, невыносима.

– Я подумала, что на каникулы мы поедем к твоей тете. Если ты не против, я скажу остальным членам семьи.

Я киваю. Обычно мы всех приглашаем сюда, но я понимаю, почему в этом году мама не хочет заниматься ничем подобным.

– И Мэри-Энн, конечно, может пожить у меня, – говорю я. – Я поговорю с преподавателями, узнаю, нельзя ли мне приводить ее на уроки.

– Думаю, ей даже понравится.

– Согласен. Она же ботан.

Кажется, это первый раз, когда мы оба искренне улыбнулись за последние несколько дней.

– Я узнаю, сможет ли Диана или кто-то из моих друзей посидеть с ней на выходных, когда у меня матчи.

– Хорошая идея. Спасибо.

– Без проблем.

Мама снова обнимает меня.

– Надо возвращаться.

– Прямо-таки надо?

Мама кусает губы.

– Посидим еще минут пять?

Молча мы усаживаемся друг напротив друга в отцовские кресла. Между нами – журнальный столик, до сих пор заваленный его книгами. Здесь, в этом кабинете, можно притвориться, что папа никуда не делся. Просто пошел проверить один из объектов и скоро вернется, и мы будем вместе ужинать. Мы сидим, пока стук в дверь не прерывает нашу фантазию и не вынуждает вернуться в мрачную реальность.