Глава 19

Юля

Я не была в его квартире с вечера перед свадьбой. И вот я снова здесь.

Как бы странно ни звучало, я тоже согласна, что это самое логичное из доступных нам решений.

Возвращаться в наше с Ильей «семейное гнездышко», принадлежащее Аркадию Власову, я не готова. Тем более я не готова была возвращаться в его особняк. Ключей от моей старой арендованной квартиры давно уже нет. Мама слишком далеко. Одной в гостинице было бы страшно.

А рядом с ним… Не спокойно. В груди ноет. Но истерика прекратилась. И еще я адски устала.

Слава закрывает дверь за нашими спинами. Ключи летят на знакомую до боли вазу.

Здесь всё до боли знакомое. Можно даже свет не включать. Ничего не изменилось. Я дышу знакомым воздухом. Изучаю очертания знакомых предметов.

Ужасной иронией звучит в голове правдивое: всё такое же, а ты другая.

Делаю глубокий вдох и отталкиваюсь каблуками от паркета. Вместе с этим в коридоре зажигается свет. Я жмурюсь. Глаза режет. Они скорее всего опухли и покраснели. В лицо Тарнавского я ими предпочитаю не смотреть.

Перед ним мне стыдно за несдержанность. Куча вываленных на голову обвинений и выплаканная обида ничего не решают. Ничего не меняют. Как и мой приезд к нему домой.

— Я воспользуюсь ванной, если ты не против, — о своих намерениях я сообщаю мужской шее. Не поднимаю глаз и когда слышу ответное:

— Конечно, Юля. Я не против.

Мы вскипели. Обожгли друг друга до костей. Выпарились до самого донышка. Устали и ничего не добились.

Кивнув, разворачиваюсь и, сняв обувь, всё же подхватываю подол испачканного платья. В квартире Тарнавского, как всегда, чисто.

Вход в хозяйскую ванную — через спальню.

Ее я миную, запретив себе смотреть по сторонам и даже дышать. Ужасно боюсь своих реакций. А еще больше — возможности обнаружить чужие следы.

Врать ему о том, что у нас с Ильей что-то есть — в определенной степени сладко. Думать, что кто-то может быть у него — это гореть заживо. Я сегодня больше не выдержу.

Оказавшись в ванной, закрываю глаза и недолго стою, привалившись к двери. Мне кажется, сил в теле абсолютно нет. Предстоящий душ выглядит пыткой, но и отогреться тоже очень хочется.

Из-за двери доносятся шорохи. Меня вопреки собственному желанию относит в неповторимо счастливое прошлое, где мы жили в этой квартире вдвоем.

С рваным вдохом отталкиваюсь и подхожу к зеркалу. Поплывший макияж и несколько мазков подсохшей грязи делают мой образ неповторимо постыдным.

— Красотка, — иронизирую охрипшим после крика и холодного воздуха голосом, стягивая с плеч бретели.

Пытаюсь игнорировать тот факт, что на декоративном блюде, расположенном на мраморной поверхности пьедестала раковины, все мои баночки.

Развернувшись к зеркалу спиной, спускаю платье по бедрам и ногам. Сверху падает белье. Распускаю волосы.

Знакомым движением регулирую воду, ступив за прозрачную стеклянную створку.

Ловлю себя на том, что только здесь температура кажется мне идеальной. Устраивает и жесткость воды, и режимы на лейках. Только здесь меня устраивало всё.

И, словно издеваясь, на углубленных в стену полочках чего-то ждут мои многочисленные шампуни, маски, кондиционеры.

Сердце снова начинает ныть и учащаться, а я этого не хочу.

Мне нужно отогреться, успокоиться, протрезветь.

Я закрываю глаза и подставляю лицо под струи. Вода смывает не только декоративную штукатурку, но и соленые выплаканные слезы. Пеню волосы. Скольжу пальцами, размазывая гель для душа по распарившемуся телу. Купаюсь дольше, чем нужно просто для гигиены и здоровья.

Кажется, что под душем я живу, а выйду — и на плечи снова ляжет куча проблем, к которым я абсолютно не готова.

Принять неизбежность заставляет только не безграничный объем бойлера.

Когда вода начинает холодеть — заставляю себя вжать рычаг.

Беру полотенце там, где знаю, что хранятся свежие. В одном из закрытых ящиков все так же нахожу свой стайлер.

В новую квартиру я ничего не перевозила, хоть мне и предлагали. Казалось кощунством приехать и собирать свои шмотки, пока он там борется за жизнь.

Потом наступил период «мне от него ничего не нужно». Теперь… Я устала размышлять о правильности действий и сомневаться.

Приседаю, открываю коробку, достаю фен и нужную мне насадку.

Пока сушу волосы — с отвращением поглядываю на лежащее бесформенной грудой грязное платье. Не хочу его надевать. Не хочу снова бороться с ним. Не хочу ни разговаривать, ни преодолевать сопротивление, когда скажу, что мне пора уезжать.

Я успокоилась. Подумала, что лучше будет в гостинице.

Но минимально поговорить нам всё равно придется.

Чтобы чувствовать себя не настолько беззащитно, набрасываю поверх плотно завязанного полотенца белый халат.

Стоит открыть дверь — сносит жестоким флешбеком.

Слава, как когда-то, сидит на краю своей кровати. Локти уперты в колени. Взгляд опущен в пол. Он поворачивает голову и смотрит на меня.

В ночь перед нашей свадьбой он дал мне клятву. Пообещал мне верность и честность. Утром ее же разрушил.

Смаргиваю. Уже неважно. Вопрос не стоит в том, прощать это или нет. Я не могу. И не хочу.

— Как самочувствие, Юль? — Его тон совсем не такой. Настроение тоже. Мы больше не пускаем друг в друга стрелы. Не соревнуемся. Невозможно всю жизнь прожить на нерве. Слишком близок путь к сумасшествию.

Я делаю шаг в спальню и замираю. Вдохнув глубоко, всё же обвожу ее, контролируя свои ощущения. Это больно. Очень больно. Но и сладко тоже до невозможности.

— Всё нормально. Спасибо. И извини…

Я заверяю Славу, смотря в лицо, а извинившись взгляд опускаю. Он задерживается на расслабленно переплетенных мужских пальцах.

— Это ты меня извини. Я верну твое кольцо.

Упоминание о кольце заставляет резко вернуться к его глазам. Я о нем уже забыла. Я потеряла что-то куда более важное. Я потеряла себя и личные представления о том, чего хочу. Их не найти в траве.

— Как ты его вернешь? Мы его не найдем.

Слава не спорит. Только смотрит долго. Даже не упрямо, но я всё равно читаю, что он попытается.

Упёртый. Дерзкий. Нарушитель правил и вершитель справедливости.

Это твой папа, крошка. Ты в него такой же будешь…

Чтобы не дать подступить к горлу слезам и не совершить опрометчивое признание, отворачиваю голову и прокашливаюсь.

— Я сделал чай. Чтобы ты могла согреться. У меня есть еда.

Он делает паузу после каждого предложения. Как будто ждет, что на следующее я отвечу новой истерикой. Но истерик сегодня больше не будет. Я себе пообещала.

— Я не голодна, спасибо. И чай не нужен. Я посижу немного в гостиной. Подумаю, куда поехать. Закажу такси. Если у тебя осталась какая-то моя одежда…

— Вся.

Я пытаюсь свернуть наш разговор в спокойное рацио, но Слава сбивает с толку и внимательным взглядом, и коротким ответом.

Снова впиваюсь в него глазами в ответ. Под халатом по нагревшейся коже бегают мурашки.

— Я все же думаю тебе стоит выпить чай.

Тоже сморгнув, он встает с кровати. Я несколько долей секунд думаю, что выйдет, но Слава делает шаг навстречу мне. И сердце… Оно довольно.

Судья подходит близко, но в то же время выражает дистанцией уважение к моим истеричным требованиям. Я медленно поднимаюсь вверх по расстегнутой на две пуговицы рубашке. На ней видны следы — моего лица. Моих перепачканных рук. Возможно, она впитала мои слезы.

Двигаюсь выше по шее. Упираюсь в подбородок. Перескакиваю мимо губ к глазам. Он этого ждет.

— Я не хочу тебе зла, Юля. И главным злом в твоей жизни стать я тоже не хотел.

То, как он интерпретирует мои слова, доставляет боль. Но порыв броситься его перед ним же защищать я гашу.

— Я сознательно сделал много неприятных, а то и действительно страшных для тебя вещей. Я готов за них отвечать. Но я не готов к тому, что ты будешь строить всю свою жизнь в отместку мне. Так не надо, Юля.

Я слушаю его очень внимательно. Мы смотрим друг на друга и не хотим разорвать. Его зрачки — нормальных размеров. Но это не значит, что я в них не тону. Губы сохнут. Горло тоже.

— Чай не изменит моего отношения к твоим поступкам.

Я даже гордиться могла бы тем, насколько спокойно и в то же время иронично произношу. Тарнавский оценивает по достоинству.

Смех сейчас неуместен. У нас нет на приватный стендап сил. Но он хмыкает. Мужской взгляд скатывается с моего лица вниз. Куда-то на узел халата.

— Зря старался… Как всегда…

— Да, зря.

Меня качает между чувствами к нему. Жалость и нежность схлестываются с вернувшейся злостью и неудовлетворенностью.

Ответив сухо, я возвращаю взгляд себе. Он молча смотрит, все сильнее и сильнее сводя брови. Я верю, что боится за меня. Верю, что сейчас заботится. Только в методах мы с ним очень расходимся.

— Я не появился бы в твоей жизни раньше, чем убедился на все сто, что рисков больше нет. Ты не должна была возникнуть ни в одном производстве. Ни у кого в голове. Просто очередная помощница, с которой я расстался не очень красиво. Которую мне пристроил по блату Власов…

— Телка его племянника… — Я облачаю свое понимание в злую конструкцию. Слава даже не кривится.

— Девушка его племянника. Потом жена. Всё так. К Власовым никто бы не полез.

— Ты позволил им всем себя разменять. — Злость во мне снова разрастается. Только теперь я виню уже не одного Тарнавского.

Он долго смотрит. Не хмыкает. Не бросается никого защищать.

Я читаю во взгляде, что это и есть взрослая жизнь. В ней ни на кого нельзя положиться полностью. Даже если очень хочется. Мир контрактов и договорняков, где в итоге все равно каждый сам за себя.

С легким дуновением воздуха Слава поднимает руку и тянется к моей щеке. Кожи касаются подушечки пальцев. Они ложатся и едут по скуле, подбородку. Большой задевает уголок моих губ…

У меня сбивается дыхание. Дрожат ресницы.

Я вижу, как черты Славы смягчаются. Он гладит и еле-еле улыбается.

— А представь, пришлось бы ждать меня из тюрьмы пятнадцать лет. Честного, мать его…

Я не выдерживаю, мотаю головой, делаю шаг вперед и сжимаю его щеки своими ладонями.

Тяну на себя и взлетаю на носочки по совсем не забытой привычке. Приоткрываю рот и замираю в миллиметре от его губ. Смотрю на них и не могу остановиться.

— Дебильный аргумент… Все аргументы у тебя дебильные. — Вроде бы ругаюсь, а он снова хмыкает. Сам знает, что для меня — дебильный.

Но я — не глухая и не тупая. Пусть выла навзрыд, но всё равно отлично услышала его слова.

Ты себе мечту украл?

И я себе тоже кусочек мечты украду.