Глава 24

Юля

За мной не пришлось спускаться в холл. Нет необходимости провожать меня до квартиры.

В нашей с Вячеславом Тарнавским переписке новая эра. Так по-деловому мы не переписывались даже когда я была просто его помощницей. Он — самым главным в моей жизни судьей.

В данный момент нашу скудную после удаления всего чата беседу финалит мое сухое: «Когда?» и его не менее безразличное: «В любой день». После минутной паузы взвешенное: «Хочешь, можно завтра».

Только и моя сухость, и его безразличие — ни черта не искренние.

А искренне под моей кожей волнами прокатывается дрожь. Я смотрю на лежащий в раскрытой ладони ключ.

Перед моим лицом — та самая дверь. Он — внутри. Язык не поворачивается сказать, что ждет. Внутри он просто есть.

И я ещё могу сдать назад, сделав перед собой же вид, что на его пороге не стояла.

Но вместо этого сначала сжимаю кулак, доставляя себе же физическую боль, а потом делаю шаг.

На моем пальце змеей вьется тяжелое обручальное кольцо, служа напоминанием. Совесть осталась валяться дома где-то на дне бельевой корзины.

Сейчас мне нужно. Хочется. И я воспользуюсь возможностью. Как все.

Не звоню. Не стучусь. Отлаженной чередой движений открываю дверь, которую открывала, кажется, уже миллион и один раз.

Но сегодняшний всё равно особенный.

Показательно громко бросаю сумку на тумбу. Пока он не видит, жадно-жадно вдыхаю запах, по которому за эти дни успела адски соскучиться.

Раньше мы со Славой думали, что совершаем идеальное преступление, глумясь над нашими врагами, но все к чертям провалилось.

Теперь я играю в паре с его дочкой. Моя птичка-напарница щекочет меня воодушевленными крылышками и сидит внутри тихо-тихо. Незаметно. Именно она решает, сколько это продлится. Наш дедлайн — не Лондон, а мой живот.

Из глубины квартиры доносится шум телевизора. Я узнаю голоса журналистов из подкаста, который раньше при мне слушал Тарнавский.

Инсайтом в голове проносится осознание, что его жизнь тоже идет. Не стоит на месте, а постоянно движется. Он каждый день делает что-то старое и новое. Развивается. Меняется. И как бы он сам оценил процент потери ценности с моим уходом?

Знаю, что не спрошу.

Я приехала не за этим. Чувства прочь. Мне нужен позитив. Новая доза удовольствия.

Мой громкий приход, конечно же, не остался незамеченным. Хозяин квартиры в курсе.

Я замираю посреди коридора и слежу, как он без спешки выходит из гостиной.

Мои первые жадные вдохи были очень даже сдержанными, как оказывается. Потому что сейчас дрожь выходит наружу. Я врезаюсь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то переключиться.

Он выглядит серьезным и ни черта не радостным. Только и злость тоже обуздал. Вытирает руки полотенцем. Закончив — не глядя отбрасывает.

Не могу сдержаться от рассматривания увитых венами запястий и предплечий. Он как будто специально закатил рукава рубашки и бьет по моим слабостям. Хотя в реальности он просто что-то готовил. Наверное. Не переоделся после суда, а расстегнул парочку пуговиц и позволил рубашке мяться. Во сколько приехал? Голодный сильно? Уставший?

Не задаю ни один из вопросов даже глазами. Мне. Всё. Равно.

Слава подходит, не выражая своим видом ни грамма сомнений или нерешительности.

Тормозит, нарочито нарушив личное пространство. Хотя какое к черту личное? Я надела развратное белье и приехала к нему кончать.

Сглатываю сухость и запрокидываю голову. Губы жжет от ожидания. Тело переполнено нетерпением. Низ живота налился еще в дороге, когда я просто думала о том, что будет.

— От ужина отвлекла? — Приветствие кажется мне неуместным и глупым. Да он и не ждет. Отношения у нас теперь другие. Слишком.

Не усмехается и не иронизирует в ответ.

Не знает, что во мне одинаково трепыхается сразу два взволнованных сердечка, когда он поднимает руку и без натиска сжимает мой подбородок. Запрокидывает голову сильнее. Подается вперед и трогает своими губами мои, даже глаза не закрыв.

Оторвавшись, колеблется, а потом то ли слыша мою неразрешенную себе же просьбу, то ли руководствуясь своим желанием, прижимается еще раз. Уже дольше.

Разрывает контакт и хладнокровно-трезво смотрит в глаза. В его не читается: он правда сдался или будет бороться? А я готова ко второму вообще?

А к первому готова?

— Тебе, я так понимаю, не предлагать? — звук его голоса прокатывается истомой по телу. Нагретый ожиданием близости низ живота начинает пульсировать. Перед глазами плывет. Дрожь выходит наружу.

Чтобы отвлечь от нее то ли его, то ли себя, мотаю головой.

— Нет. Спасибо.

Он, всё такой же серьезный, даже не думает уговаривать. Отступает в сторону и выставляет руку в предлагающем пройти жесте. Очень гостеприимно.

Где-то за грудиной ворочается ёж. Мы с ним не понимаем: это именно то, чего хотим, или… Но сомневаться я не планирую.

Прохожу мимо, сведя лопатки. Не заглядываю в гостиную. Не пытаюсь по запаху угадать, что сегодня на ужин.

В этой квартире меня интересует только спальня, кровать, член и удовольствие. Всё.

Подхожу к изножью кровати, чувствуя, что Слава идет по пятам. Без дистанции. Без лишних попыток коснуться или что-то сказать.

Развернувшись, снова вынужденно запрокидываю голову даже вопреки тому, что как дура обулась в каблуки.

Наши лица опасно близко. Хотя уже не опасно. Происходящее перенесено в разряд неизбежного.

Я не могу сказать, что его взгляд оживает, но сквозь тотальный контроль прорывается. Немного. Сочится через трещинки. Он сглатывает и молчит.

— Мы встречаемся у тебя. О времени договариваемся предварительно. Без ночевок и прочих глупостей. Для секса. Ты не звонишь мне. Не приезжаешь и не шлешь цветы. Это всё не нужно. Только пишешь. Мы спим на условиях конфиденциальности. — Уголок мужских губ дергается. Это пробивает монолит моей нарочитой самоуверенности, но я всё равно продолжаю. — Ты не вступаешь в конфликты с Власовым. Моего мужа тоже не трогаешь. Молчишь в общении с ними о том, что касается меня. В ваших личных делах разбирайтесь сами. На здоровье. Туда не лезу уже я. А ты не лезешь в мои. Если мы встречаемся случайно и публично — никаких намеков. Мы занимаемся сексом только с презервативами. Ты… Не встречаешься больше ни с кем. Пока спишь со мной. — Это правило озвучить сложнее всего. Еще сложно скрыть боль, надежду и не покраснеть. — Я не хочу вести бессмысленные беседы. Не хочу поднимать тему прошлого и что-то там чинить. Я хочу тебя. В данный момент. Когда меня или тебя перестанет устраивать формат — мы отпускаем друг друга без скандалов и попыток удержать. С благодарностью друг другу за время и… Всё.

Я замолкаю.

В висках отчаянно пульсирует. Изнутри меня разрывают эмоции, но воздух вокруг нас абсолютно прозрачен и разряжен.

Выдержав паузу, Слава показательно, но ни черта не уважительно, уточняет:

— Высокий суд закончил зачитывать права и обязанности?

Вместо твердого «хватит ёрничать», я пищу дурацкое «да».

В ответ летит неповторимо и совсем не правдоподобно мягкое:

— Спасибо.

Он даже правила принять нормально не может. А я не могу его за это наказать. Мужские руки разворачивают меня за плечи. Слава убирает волосы в сторону и уверено спускает змейку по спине.

Платье едет по телу до бедер. Там длинные пальцы подцепляют еще и белье.

Я опускаю голову и слежу, как все скатывается по моим ногам.

Напряжение и неспособность поверить в происходящее до конца натягивают тело струной.

Мне стоило бы переступить через ткань, но пальцы продолжают сжимать уже голые бедра.

Оглянуться не могу, но знаю, что он присел.

После короткой задержки чувствую, как к ягодице прижимаются губы. Сердце пронизывает длинной спицей. Хочется ударить по рукам и крикнуть: «не делай вид, что ты сдаешься ради нашей любви! Ты ее подло предал!», но во мне, как во время дикого шторма, девятибалльную волну сбивает встречная.

Его жест я просто игнорирую.

Слава поднимается резким рывком. Подталкивает меня на кровать.

Перевернуться не успеваю, он перехватывает меня за бедра и ставит на четвереньки. Сзади брякают ремень. Судя по звуку, вниз едет ширинка. Шуршит фольга. Я кусаю губы и изнываю в недвузначной позе, нетерпеливо сминая покрывало, пока не чувствую давление на входе и такой же нетерпеливый толчок.