Глава 29

Юля

Ткань щекочет кожу на бедре, рассыпая по ней мурашки. Мужские пальцы действуют с нажимом. В мире, где Юля правда изменяет своему мужу, она уже шипела бы, что любовник должен быть более осторожным. В реальности отметин никто не увидит. А Слава, скорее всего, даже не осознает, что их оставляет.

Он нежно трется носом о мою скулу, подталкивая глубже в квартиру. Но далеко мы не заходим. Врезаемся в комод. Я цепляюсь за него, а руки заебанного делами судьи гладят мои ягодицы. В бедро упирается безоговорочное доказательство его желания.

Я подаю невербальный сигнал, немного прогибаясь. Ладонь расслабленно скользит от копчика вверх. Он расстегивает платье. Ныряет под него и по ребрам вверх поднимается к груди. Сжимает. Целует в шею. Это максимально нечестно и настолько же желанно.

Попытки скрыть дрожь абсолютно бессмысленны. В конце концов, я же за этим и приехала. Он знает.

Щиплет сосок, покрывая поцелуями шею и тонкую кожу за ушком.

Я хочу отодрать руку от комода и потянуться назад. Дернуть вверх рубашку, ударить по пряжке, но боюсь потерять равновесие, поэтому эгоистично продолжаю получать незаслуженную ласку.

Скольжение напряженного кончика языка по ключице. Контрастно мягкие поцелуи на коже. Движение пальцев по бедренной косточке и лобку. На мне — тончайшее белье, но даже оно кажется лишним. Мокнет насквозь еще только в ожидании касаний, с которыми судья не спешит.

Намеком на движение просит раздвинуть ноги. Когда я делаю это — гладит бедра внутри. Случайно задевает нижние губы через ткань, но не акцентирует на этом. Разогревает меня слишком медленно. Оттягивает?

Не надо.

Или надо.

Я… Не знаю.

Откидываюсь на грудь, когда он просит об этом тоже без слов. Прижимая и укладывая.

А пальцы тем временем ныряют под ткань стрингов. Он отводит их в сторону. Я дрожу сильнее.

Уже и сама не хочу, кажется, торопиться.

Проезжается подушечками по губам. Я чувствую, как растирает между пальцами влагу. Потом снова и снова. Обводит клитор, сильнее дразня, чем разряжая.

Снова по губам, в меня…

Я кусаю губы. Поворачиваю голову. Пытаюсь поймать его. Подаюсь вперед, он отдаляется.

Пьет мой пьяный взгляд, медленно погружая в меня сначала один палец. Дальше — два.

Зрачки расширяются. У него тоже.

Подаюсь вперед еще раз — ловлю губами губы. Трогаю. Еду по ним языком. Ныряю пальцами в волосы.

Тяну его на себя, чувствуя, как движения пальцев внизу становятся более интенсивными. Большой ложится на клитор. Удовольствие растекается горячей смолой по моему телу. Я вязну. Замираю в чистом кайфе.

Когда начинаю задыхаться, давлю судью в грудь, прося отпустить рот на передышку.

Вместе с ним из меня выходят пальцы. Пачкают бедра смазкой. Дразнят вход. Глаза спрашивают: еще? А я онемела. Не помню, как отвечать.

Только взглядом быстро стреляю вниз. Он понимает.

Снова разворачивает лицом к комоду. Я упираю в него основания ладоней и кусаю губы в ожидании вторжения.

Я не слышу шуршания фольги. Головка прижимается ко входу слишком быстро. Ну и… Похуй.

Он толкается в меня, извлекая стон.

Его ладонь снова ложится на шею и пошло меня прогибает.

Да. Вот так.

Пальцы трогают подбородок. Снизу распирают быстрые толчки. Под натиском приоткрываю рот, после чего мои выдохи и стоны строятся в пошлую симфонию. Одной из партий — ускоряющиеся шлепки.

Подушечка указательного пальца трогает мою нижнюю губу, я тону в пороке. Обхватываю ее и тяну глубже в рот.

Чувствую, как член становится толще. Ухо обжигает рваное:

— Сука.

Слава толкает глубже. Я обвожу фалангу языком, а потом начинаю сосать. Сначала становится идеально. Дальше — и этого мало. С ним мне всего и всегда мало. Больше хочется. Быстрее. И никогда не кончать.

Мои руки перемещаются на стену. Выгибаюсь сильнее. Напрашиваюсь на то, чтобы совсем не сдерживался.

Со всей старательностью и неприкрытым удовольствием обсасываю уже два пальца, представляя идеально ровный, шелковистый член. А он ходит во мне поршнем.

Голый. Живой.

Тарнавский не подозревает, что мы уже не рискуем. А я доверяю ему по своей очередной глупости.

Не хочу выглядеть совсем слабой, но не могу избавиться от мании извлекать из наших встреч максимальное удовольствие. Поэтому снимаю мужскую руку с груди и кладу на свой лобок.

Он понимает.

Ласково обводит клитор и резко бьет. Я вскрикиваю. Щедро смоченные слюной пальцы выскальзывают изо рта, сжимают мой подбородок и поворачивают голову до болезненных ощущений в шее.

Мы встречаемся взглядами. Я горю в его пламени. Позволяю притянуть себя и принимаю язык.

Внизу взрываюсь на следующем таком же движении: член внутри, шлепок по клитору и прикушенный до крови мужской язык.

Дальше — череда сильных ударов и горячее дыхание в затылок. Мне нужно напомнить, что он должен выйти, но я все так же не могу обрести дар речи. Дыхание перемещается на шею. Он целует, я жмурюсь. Слишком… Нежно.

Выходит и я чувствую, как сперма покрывает половые губы. Вязкими дорожками стекает по бедрам.

Мы… Всё.

Наступает момент максимальной беззащитности.

Я упираюсь в дерево комода и боюсь оглянуться.

Что дальше, Юлька? Что, блядь, дальше?

— Это желтая карточка. — Мой голос звучит хрипло. В нем отчетливо слышны отголоски стонов и вскриков, а теперь я такая строгая, что и самой смешно.

Но, на самом деле, это ужасно. На правила забил не он, а я.

— Еще одна и всё.

После паузы мои волосы тревожит усмешка. Мужские пальцы поглаживают голое бедро. Он не торопится меня отпускать.

— Успокойся, я ни с кем не сплю. — Ответ без вопроса взрывает бешеным пульсом виски. Под коленками слабость. Рукам приходится туго. — Если кто-то из нас и рискует — то скорее я. Если, конечно, ты правда спишь с Крапивиным, в чем я очень сомневаюсь.

Чуть не спрашиваю палевное: «почему?», тем самым сдавая себя с потрохами.

— Мы не обсуждаем. Это правило.

Слава выдыхает. Больше спорить не будет. Ясно.

Спускает ткань платья по моим ягодицам. Отступив, поправляет свою одежду. Зрительный контакт неминуем. Я тоже разворачиваюсь. Беру из его рук выдернутые из салфетницы салфетки.

Смотрю в глаза, стирая следы между ног.

— Почему не писал?

— А ты ждала?

— Даже приехала, как видишь.

Мы разговариваем так, как будто не сгорали друг из-за друга полминутой ранее. Грань между любовью и потребительством поразительно тонкая.

Не дождавшись продолжения и в то же время не выдерживая сгущающегося внимания, отталкиваюсь от комода и, борясь со слабостью, направляюсь в сторону гостевой ванной.

Выбрасываю салфетки, мою руки. Смотрю на себя в зеркало и если бы могла — ужаснулась. А так просто в очередной раз осознаю степень собственного морального падения.

Губы пылают. На щеках лихорадочный румянец. Ресницы дрожат слишком сильно. Дыхание по-прежнему рваное.

Фокусирую взгляд на отражении застывшего в дверном проеме человека.

Тарнавский смотрит мне в затылок. Желваки прокатываются волнами.

— Работы много?

— Дохуя. — Его простой грубый ответ вызывает у меня слишком бурную реакцию.

Опускаю голову и улыбаюсь воде. Пропускаю ее сквозь пальцы. Думаю, что дальше делать.

В голове — ни одной гадости. Пусто. Ревность временно утихла. Обида тоже. Мне хорошо, но надо уезжать.

Возможно, заметив, что я зависла, Тарнавский отталкивается от дверного косяка и заходит следом. Останавливается за моей спиной. Упирает руки в раковину, упреждая меня от побега. Зовет в отражение негромким:

— Юль…

Я послушная девочка. Смотрю вверх.

— Я ни с кем не сплю, — он повторяет. Я пытаюсь скрыть благодарность за безразличием. — Но это не значит, что мне не хочется сделать тебе больно в ответ.

Мой взгляд слетает обратно к воде. Лоб продолжает жечь его внимание.

Может быть он ждал ответа, но ответа во мне нет.

— Голодная? — Мотаю головой, хотя в реальности я просто не способна испытывать какой-то там голод. Рядом с ним — совсем другие мысли. Очень короткая и яркая жизнь. — Я голодный. Поужинай со мной. Хотя бы.