Глава 30

Юля

Я осталась у Славы на ужин. До сих не разобралась, это была ошибка или огромная удача, но вечер запал в самое сердце и хранится в отдельном сундучке с бесценными воспоминаниями.

Я не жалила. Он не давил. Развернул по моей просьбе свое «дохуя». Из меня рвался глупый вопрос: чем я могу помочь? Но сдержалась. Оставила предложение при себе.

Ничем.

Ты решила, Юль, ничем не помогать. И не просить о помощи для себя.

Поужинав и выпив вина (я пила, да. Ужасная), вдвоем убирали посуду.

Слава сносил с обеденного стола. Я грузила посудомойку.

Как раньше.

Дальше — опять прижался сзади. Время было за полночь. Мне давно надо было ехать. Но я сдалась. Пахнущим фруктами губам, твердому телу. Уверенным пальцам. Бессловесной просьбе. Мы занялись сексом еще раз. Прямо там — на кухне.

И снова без презерватива.

Две желтые карточки… И ничего.

Хуевый из меня рефери. А из Тарнавского — хуевый любовник для замужней женщины.

Мне пришлось оставить машину на парковке, потому что ехать я была не в состоянии. От его помощи я всегда отказываюсь максимально настойчиво. Приехала домой немного пьяная, с вытраханной из головы дурью и стойким запахом нашей любви на коже.

На месте мужа я выгнала бы себя из дома. Но ревности между нами с Ильей нет. Как и любви.

Я всё чаще замечаю обратные вещи: прикосновения настоящего мужа кажутся мне лишними. Неуместными. Я стараюсь их избегать.

Это плохо. А то и уже близко к катастрофе. Но вместо действий я мотаю головой, как будто это может помочь ее избежать.

Территория особняка Аркадия и Тамары Власовых встречает меня открытыми воротами. Мне сегодня снова «назначено».

Только на сей раз график встреч отображен зеркально.

Свою машину я паркую рядом с судейской. Осознание, что Слава там, будоражит и будит птичку.

Она в восторге от нашей с ее отцом дофаминовой скачки. Не знает, что дальше будет яма, в которую я, по своей несдержанности и жадности, загоню двоих.

Но и об этом тоже думать себе запрещаю. Какой смысл?

Выхожу из машины и всю дорогу до дома настраиваюсь вести себя органично при встрече.

Мы уже научились.

В холле меня не встречают. Я могла бы подождать, но оглянувшись несколько раз, решаю подняться.

Сначала просто медленно иду в сторону кабинета. Потом уже крадусь. Дверь приоткрыта. Я слышу голоса.

Вместо того, чтобы дать о себе знать, замираю, прижавшись спиной к стене. Опустив взгляд на экран своего мобильно, смотрю на зажегшийся экран. Всё правильно. Я рано. У них еще есть пять минут.

И у меня есть. Послушать.

Не понимаю, почему так, но у меня совершенно не выходит им наесться. Никак не получается заполнить острую нехватку. Накопительный эффект с ним не действует.

Даже на просто голос из-за двери я реагирую тоской, жадностью и болью.

Прикладываю глаза. Ресницы дрожат. Ладошки мокнут.

Я хочу услышать, что между ними всё хорошо. Это вслух я вся такая безразличная, а в реальности я боюсь испортить их отношения собой.

— А что там по береговой? — Голос Власова не звучит требовательно или надрывно. Он вроде бы спокоен. Я представляю, как сидит в своем кресле и смотрит на моего Славу внимательными глазами.

— По береговой у вас уголовка, Аркадий Дмитриевич.

Судья шутит, для кого-то, страшно. А Власов в ответ хмыкает:

— Ну… Не у меня.

— Формально не у вас, но производство там открыли.

— Я в курсе, Слав. Я хочу понять, мне с кем договариваться?

После короткой паузы Слава прокашливается и, видимо, меняет позу: я слышу шелест одежды.

— За застройку береговой сейчас все прокуратуры взялись. Это спустили сверху или перенимают друг у друга лучшие практики — сказать сложно. Горсоветы подают письма об отсутствии претензий. А у государства, видимо, они всё равно есть.

— Да уж… — Я не очень знаю, о чем они говорят, но перестать прислушиваться не могу. Продолжайте. Пожалуйста. — Интересно, почему десять лет назад, когда мы строили эту базу, когда развивали туризм и покупали рекламу, прокуратура нас не остановила…

— Вы это не у меня спрашивайте, Аркадий Дмитриевич.

— Да… Это не у тебя…

— Но решения по таким участкам все под копирку. Согласно практике Вышки право собственности аннулируется. Даже если бы такое попало мне… Я тоже снес бы. Вопрос исключительно в мотивационной части.

В комнате повисает новая пауза. Увенчивает ее глубокий вздох Власова. А я клянусь себе, что не буду гуглить, есть ли у него в собственности база в береговой зоне моря или речки. Мне это не нужно. И не важно. Я не участвую в их играх.

И сердце не должно выскакивать от мысли, что Тарнавский снова вляпается в какую-то интригу. Хватит. Баста. Прекращай.

— Передоговоритесь на аренду. Это не смертельно.

— Но неприятно.

— Неприятно, да.

Мужчины снова молчат.

Колесики кресла едут по паркеты. Я слышу, как кто-то один встает. Сначала думаю — Слава. Готовлюсь оттолкнуться от стены и сделать вид, что только подошла. Потом понимаю — нет. Они еще там. А я… Рада.

— Но дела делами, а ты как, Слав?

Он… Плохо. Но будет лучше, когда я уеду в Лондон.

— Средне.

— А когда-то было лучше всех, — Власов пытается шутить, но я чувствую, что слова уходят водой в иссушенный песок. Когда-то да. Сейчас уже нет. — Еще будет лучше всех, Слав? Как думаешь?

Теперь вздыхает уже мой судья.

— Я не очень настроен, Аркадий Дмитриевич. Дел куча. О жизни как-то… Не говорится.

— Не отпустила тебя? — Сердце ускоряется. Краска волнами то сходит, то возвращается к щекам. Я знаю, что речь обо мне.

— Не отпустила. И я не собираюсь отпускать. — Это вряд ли угроза, но я воспринимаю ее болезненно. Мы смотрим на происходящее очень по-разному. Я прощаюсь, потому что не могу сдержаться. И порчу себя в его глазах. Он… Воюет. Со всеми и со мной.

— Они серьезно настроены улепетывать. А ты сам запретил всем рассказывать ей, что мы тогда делали. Она выгорела за это время. Ужасно горела, Слав…

— Я запретил, потому что ее это не касается. Только это ни на что не влияет. Я не отпущу.

Опять тишина. В моих ушах писк. Я хочу прекратить этот разговор. Но и отмереть не могу.

— Она восприняла очень болезненно. Помня все ее слезы, я не уверен…

— Лучше было бы, чтобы она рыдала, приходя на свидание в камеру?

— Это не ко мне вопрос, Слав. Я просто понимаю, что давление с ней не сработает. Ну и по-отечески…

— У Юли есть отец. — Слава рубит сухо, как будто запрещая продолжать играть со мной бесчисленными «дочка». Я бы так не рискнула говорить.

— Ты с ним знаком, Слав? — Только он рискует и получает за это. Не знаю, как у него, а у меня вспарывает воспоминаниями сердце. Нет. Не знаком.

— Нет. — Его ответ звучит очень спокойно. А во мне снова поднимется волна грязи и растерянности.

— А Илья да. Представь, что происходило с ней в их глазах. Представь, как ей было приезжать не с тем. После того, как об этом все газеты написали. Я принял твое решение. Я взял Юлю под крыло. Я защитил, как и обещал. Но все это не значит, что я ее не понимаю.

— И с Томой вы так не поступили бы?

Отсутствие моментального ответа — это уже ответ. Но другой я получить не успеваю.

В мою суженную до дверной щели вселенную врываются шаги по лестнице и упертый в мое лицо взгляд.

В отчий дом приехала Кристина. Спалила меня. Я сразу знаю: не пожалеет. И вид не делаю, что колупала пальцем стену.

Она прокашливается и громко сообщает:

— Папуль, вы там поосторожней. Тут крыса по привычке уши на весь этаж разложила.

Мое лицо вспыхивает. В кабинете по паркету едет еще одно кресло. Оттолкнувшись и расправив плечи, стучусь и открываю дверь первой.

С Тарнавским мы встречаемся почти в дверном проеме. Сплетаемся взглядами и тут же разлетаемся.

— Добрый день, Аркадий Дмитриевич.

— Добрый день, Юленька. Кофе будешь? Слава… Задержишься?

— Нет. Тороплюсь.