Глава 34

Вячеслав

— Вячеслав Евгеньевич, а вот и ваша ведомость! Горяченькая! — Тамара Николаевна, работающая на факультете методисткой с момента его основания, достает из принтера бумажку, помахивает, давая подсохнуть, чтобы дальше протянуть через стол мне.

Это сейчас я «Вячеслав Евгеньевич» и на вы. А когда-то «Тарнавский, ну вот что опять ты учудил?! Умный же парень! Дались тебе эти приключения!!! Дома не курится, да? Обязательно в туалете надо было, чтобы Денис Михайлович застал?! Еще и травку, господи! Он же криминалист!!! У него на это нюх!».

Я до сих пор помню, как Тамара Николаевна хваталась за сердце, воспринимая все наши юношеские залеты слишком близко.

Усаживала на кафедре. Наливала бальзам себе и зачем-то нам. Она студентов и сейчас воспринимает залетными, но любимыми детьми. Только с тех пор через нее прошли сотни других детей. Других проебов. Других «Тарнавский, ну что ты опять учудил?!». И в этом году с моего факультета моего университета выпускается уже моя Юлька.

Решившая, что между нами всё кончено.

— Спасибо, Тамара Николаевна.

— Ой, Вячеслав Евгеньевич, а зачем вам ведомость шестого? У вас же с пятым пара на три! Давайте я вам сейчас пятый распечатаю… — Слегка нахмурившись, женщина начинает суетиться, а мне приходится справляться со злостью. Вот хули вы меня все трогаете? Хули вам всем я сдался?

Но срываться ни на ком нельзя. Я не верю ни в карму, ни в справедливую расплату, но пожинать плоды собственных действий мне приходится без остановки. Пытаюсь делать это с достоинством.

— Не надо перепечатывать, Тамара Николаевна. Я просил шестой, вы все правильно сделали. Я практику принимаю.

Отвечаю вроде бы исчерпывающе и однозначно, но брови Тамары Николаевны ползут вверх. Она переводит взгляд с экрана своего допотопного компьютера на меня и ненадолго задерживается.

— Вместо Вишневского. — Я сам замечаю, что голос звучит не совсем так же живо, как на кафедре привыкли, но включить охуенный энтузиазм не получается. Чуть позже.

Методистка еще какое-то время выжидает. Я бы уже и съебался, брякнув что-то типа «некогда мне объясняться», но слыть психом мне сейчас невыгодно, поэтому постукиваю скрученной ведомостью по бедру и жду реакции.

— А почему у Яна Васильевича не выходит? Вроде бы совпадений в расписании нет. Или…

Или потому что мне, блядь, нужнее.

— Запали в душу они мне. Хочу напоследок всего хорошего нажелать. И отрабатываю замены, о которых просил.

Я уверен, что насколько бы правдоподобно мои слова ни звучали, доверие они не вызывают. Но это не задевает. Есть сферы в жизни, в которых на данный момент мне похуй всё. Говоря глобально, это все кроме одной.

После нескольких секунд сомнений Тамара Николаевна решает принять мою версию. Это читается по тому, как тухнет скепсис в возрастных глазах.

— Да уж… Выпускной курс у нас исключительный… Такой хороший был лет десять назад. Как раз… Когда вы выпускались, Славик!

Женщину уносит в ностальгию, но у меня на ностальгию сил нет. Тем более, я ее совсем не чувствую. Тогда я был молодым, дурным, счастливым в своем легкомыслии. Теперь я тону во взрослых проебах и зажимаю открытые раны руками. Такое себе, если честно, но цепляться за эту косячную реальность я буду, пока не сдохну.

— Я пошел, Тамара Николаевна. Их много. Всех принять надо. — Сливаюсь от разговора, глянув на часы и даже не зафиксировав, который там час вообще.

Подняв взгляд, выталкиваю из себя фирменную ничего не значащую улыбку человека, который ничего хорошего не чувствует. Разворачиваюсь.

Меня провожает взгляд. Зудит прицелом сначала в затылке, потом между лопаток.

В спину летит негромкое:

— Слав… — И я не хочу его слышать. Не хочу оглядываться. Не хочу продолжать. Но с силой сжимаю ручку, давлю ее вниз и поворачиваю голову.

Тамара Николаевна всегда относилась к нам, студентам, как к своим детям. И никогда не была дурой.

— Как ты ее отдал-то, Слав? Замуж дал выйти… Зачем?

Горло сжимается из-за дикого желания тупо орать. Я закрываю глаза и выхожу из кабинета.

Потому что так, блядь, надо было.

Движусь по коридору в сторону одной из самых больших аудиторий корпуса.

Впервые я ее увидел там.

Мне казалось, что впервые. Потом выяснилось — я просто невнимательный ублюдок. И ту самую жизнь подсунула мне под нос значительно раньше.

Юля Березина.

Сестра давнего клиента. Пацанчика, переспевшего не с той телкой. Тогда она была испуганным безмолвным подростком. Куда больше запомнилась ее самоотверженная посеревшая мать. Теперь-то я понимаю, в кого Юля такая. И в огонь, и в воду. За тех, кого любит.

Только я ей нырнуть за собой не дал.

Лучшая студентка курса, которая этой зимой, по слухам, собиралась отчисляться. Спасибо всем, что не дали. Я верю в ее талант и будущее. Только хочу не ее личного, а нашего общего.

Власов не долбоеб и не благотворитель. Он рассматривает людей в разрезе перспектив. Я ему когда-то понравился не за красивые глаза. И она так же.

Но всё равно… Красивая, что пиздец. Я еще тогда, читая им курс судейской этики, понимал, что отпускать ее нельзя. А сейчас… Даже после всего. Даже с учетом… Хуй я ее отпущу.

Да, я мудак, который эгоистично хотел услышать свое «да». Хотел, чтобы платье для меня выбирала. Чтобы руки дрожали от мысли, что за меня выйдет.

Когда я ехал за ней с кольцом, пахло уже не жаренным, а горящей, блядь, плотью. Моей. Но сдохнуть я хотел, зная, что такое счастье.

Мое счастье — это семья с ней. Даже если бы она осталась только у меня в голове.

Зовя ее замуж, я знал, что взять не смогу, и что в ближайшее время спокойствие нам не светит. Ни один из наших планов на крайний случай не сработал. Жизнь летела к ебеням. И собой я пожертвовать еще кое-как был готов. Ею — нет.

Всю ту неделю, что она светилась рядом счастьем, я варился в адском котле. Я не хотел ее отдавать. Я не мог ее отдать. Но и не отдать ее я тоже не мог. Потому что так было безопасно и правильно.

Возможно, ей действительно лучше было меня возненавидеть. Потому что поступок — мерзкий. Невзирая на мотивы. Я пообещал ей честность и преданность, уже обманывая. Используя. Отбрасывая.

Я украл свою мечту у нее.

Но я потерял контроль над ситуацией. Мне никто не гарантировал успех, но лютый страх вызывало только понимание, что без защиты сделать могут с ней. Я обезопасил Юлю и прыгнул в ледяную воду, кишащую акулами. И дальше мне было уже не страшно.

Я готов был и к обвинениям, и к возможным форс-мажорам. Ко всему. Только не к осознавать, что ее рвут на части, а я бессилен помочь.

Чтобы наша связь не стала слишком ярким достоянием общественности — я ее отовсюду удалил.

— Что за вещи в квартире?

— Да сестер.

— Почему нет переписок с помощницей?

— Да потому что выбесила. Дурочкой оказалась. Уволил и удалил нахрен. И зарекся устраивать красивых по просьбе.

— Чья просьба?

— А чья жена? Два плюс два сложите?

Но это все в разговорах с усердными правоохранителями, а в реальности… Если у меня получалось связаться с Аркадием — я неизменно спрашивал о ней. Не напрямую. В соответствии с нашим условным шифром. Но каждый, сука, раз.

Когда стало понятно, что мы выплываем, я радовался не возможности вернуться в свою охуенную комфортную жизнь, а возможности вернуться к ней.

Я еще почти два ебучих месяца сидел на самом жестком в мире сухом пайке. Делал вид, что мы с ней посторонние. Параллельные. Я выдержал всё до последнего дня. Свой самый жесткий в жизни пост. Пока не стало окончательно понятно: мы в безопасности.

Теперь, мне кажется, я знаком и с ломкой, и с зависимостью. И с полным отсутствием желания спрыгивать с дури. В моем случае — свою дурь отпускать.

Ждал ли я, что Юлька бросится на шею? Конечно, нет. Я же ее знаю. Я ее обидел.

Мне не надо на мозг капать постоянными напоминаниями, как сложно было, как плакала и убивалась. Если кто-то думает, что эти картинки не будили меня ночами — этот кто-то долбоеб.

Только и я не лучше.

Потому что слова нужные ей найти так и не смог. Ни из нее вытрясти, ни самому понять, как мне действовать.

Добиваться ее? Она не хочет.

Давить? Срывает чеку и взрывает вокруг себя пространство.

Идти на условия? Даже если мозг ломается от неверия? Я и на это уже согласен. Давай так, Юль…

Давай хоть как-то.

По ней видно было, что спокойней контактировать на дурацких условиях обычной ебли. По ней видно было, что нихуя мы не просто ебемся.

Я раньше не знал, что признаваться в любви — это так просто и в то же время настолько бессмысленно.

Она, наверное, не знала, что любить — это так больно. И как облегчить — неизвестно.

Я замечал изменения в ней. А иногда за изменениями я переставал узнавать ее. И это пиздец как страшно.

Я видел ее ревность. Как последний ублюдок извлекал хотя бы из этого чувства необходимую мне веру.

Она тянула нас на дно и я за ней охотно шел. Мы вдвоем тонули в неправильности действий. Каждый из нас в какой-то момент вынужденно смирялся с решением другого.

Я наивно полагал, что за полосой препятствий будет финиш и церемония награждения. И вполне трезво боялся, что после каждого ее визита мне может прилететь вот это «Прекращаем».

Я чувствовал, что ее шатает. Ломает. Что ей хочется. Что тянет. Что не отпускает так же, как не отпускало меня. Но ракушка раз за разом захлопывалась, ампутируя мне протянутые навстречу конечности. Я — та еще ящерица. Отращивал и отращивал. А она прихлопывала и прихлопывала. Упрямо. Жестоко. Самоотверженно и со всей страстью.

И так, хорошо бы, чтобы до бесконечности. Но на бесконечности ни у меня, ни у нее не осталось сил.

Коридор заканчивается.

Нужная мне аудитория — последняя. Почти что в тупике. И это, сука, символично.

Я слышу, как изнутри доносится возбужденный гул. Еще бы. Запиздевшийся на кафедре препод опаздывает уже на семь минут. Что они там обсуждают? Как будут праздновать выпускной или грядущую защиту дипломов?

Темы из обычной жизни сейчас мне кажутся максимально далекими и странными.

Я тоже считаю этих ребят умными, талантливыми, перспективными, но когда дергаю ручку вниз, решительно входя в аудиторию, ни один из студентов меня не интересует.

Подхожу к преподавательскому столу, надев предварительно маску охуеть харизматичного судьи и щедрого на пятерки препода. Бросаю ведомость и не сажусь.

Гул быстро стихает. Те, кто сидел на партах или стоял, занимают нормальное положение. Я улыбаюсь лучезарно и обвожу их таким же взглядом, как обводил бы Вишневский. Только есть большая разница: я ни черта не чувствую, кроме пульсирующей внутри жажды.

Она сидит за одной из задних парт. На лице — ни намека на улыбку. Взгляд — уперт в мое лицо. Кожа бледная. Краска схлынула. Губы сжаты.

Ненавидишь, да?

Я понял, любимая.

Только и ты поняла, правда же?

Теперь в бане я. Но бан для нас — ничто.

— Сегодня Ян Васильевич должен был принять у вас практику и прочитать небольшую лекцию о будущем в профессии. Но дело в том, что наша профессия не случайно синонимична с форс-мажорами. И из-за одного такого форс-мажора вместо Яна Васильевича о перспективах профессии расскажу вам я.

Аудитория одобрительно улюлюкает. Дерзкий харизматичный судья и любимец кафедры Слава Тарнавский улыбается. А внутри я горю. И она горит. Чувствую.

Опускает взгляд в парту. Пялится… Пялится… Пялится…

Не хочешь на меня?

А что, если я больше не в состоянии сдерживать то, что сам хочу?

Тебя.

— Давайте начнем с моего вопроса. Пятерки я вам поставить успею. Но лучше скажите, кто-то продолжает работу там, где проходил практику? Поднимите руки.

Вверх начинают взлетать и стыдливо подниматься руки. Я веду взглядом по аудитории.

Торможу на Юле. Оторвавшись глазами от парты, она смотрит на меня. Пальцы сжаты в кулаках. На безымянном — ее ебучее кольцо.

Я то не нашел, но и искать не собирался.

Она мое носит.

Это я ее замуж звал. Это за меня она выйти согласилась.

Я даже дрожь улавливаю. Рядом никого, кто мог бы погладить ее по плечу и шепнуть на ухо, что надо успокоиться.

Она нас палит. Жестоко палит. Но мне давно уже похуй.

— А вы, Юлия Александровна, разве не устроились?

Вместо ответа, рваный выдох и после выстрела в упор взгляд слетает в сторону окна. Свой отодрать от щеки я не могу.

Борись со мной, Юль. Ненавидеть меня. Мешай любовь с грязью. Наказывай. Побеждай.

Смиряйся и продолжай.

Давай, малыш.

Потому что я тебя правда нихуя не отпускаю.