Глава 35

Юля

Самым сложным экзаменом в моей жизни становится сдача последней практики.

Принимает ее мой любимый преподаватель. Кумир. И предатель.

Кто бы мог подумать, правда же?

Только ирония моя — довольно горькая. Впрочем, как и жизнь.

Я выхожу из аудитории, прижимая к груди зачетку. Сердце не просто вылетает, а бьется в посмертных конвульсиях. Так тоже бывает, поверьте.

По ощущениям, я прострелила себе обе коленные чашечки и продолжаю бежать.

Я поймала себя же в ловушку. Я обманулась. Я поверила, что навязываю свои правила, которым он будет следовать, потому что… Что?

Он не будет. Нихуя.

Он ловит азарт. Он только начал очередную игру.

Только я уже не могу.

Я прекрасно понимала, что он делает, вызывая студентов по списку и сознательно обходя мою фамилию. Он собирался оставить меня на десерт. Но я не в состоянии. Ворвалась сама, ужасно его ненавидя.

Хлопая по столу зачеткой и сжигая заживо недовольным взглядом.

Я допускала уже всё. Вплоть до того, что он начнет выяснять публично. При студентах. Но, видимо, сегодня еще нет.

Он просто показал, что я не услышана. В учет не взята.

Его глаза горели так, как не горели все эти наши горько-сладкие недели.

Мои тоже. Только при нем — негодованием. А когда вышла — отчаяньем.

Мне сложно дышать. Мне сложно идти. Я чувствую себя зверем в капкане. Мне нужно от него сбежать. Но как, если я хромаю и звеню цепями, оставляя кровавые следы?

Токсикоз, мучивший меня в первом триместре, вернулся.

Ускорившись, спешу в туалет. Закрываюсь в одной из кабинок. Приседаю на корточки и позволяю желудку отторгать реальность за меня, возвращая скудный завтрак.

Это так унизительно, ничтожно и безысходно, что вместе с болевыми ощущениями из-за неконтролируемых сокращений я начинаю рыдать.

Руки дрожат. Пальцы холодные. Силы вытекают по ногам на старый кафель.

Я чувствую себя абсолютно беззащитной. Без границ и возможности у кого-то что-то требовать.

Я хочу одного: испариться. Но он всем своим видом демонстрирует: нихуя.

Всем всё равно, что я хочу.

А рука моя при этом вжимается в ставший округлым живот.

Теперь я чувствую ее уже не как намек на состояние, а свершившийся факт. Я не могу забыть ни на полдня, ни на минуту, я больше не могу притвориться, что не ношу в себе ребенка с пороком сердца. Безымянную девочку, уже не птичку, сердечный стук которой может оборваться в любой момент.

Об этом знаем только мы с ней. И это нас с ней свяжет либо огромная трагедия, либо одна на двоих жизнь.

Мне уже не до отношений. У меня уже просто ни на что нет сил.

Рвотные позывы прекращаются значительно раньше, чем слезы.

Спустив воду, я так и сижу — на корточках перед унитазом. Закрываю глаза рукой и пытаюсь отделаться от ощущения, что от него нигде не скрыться.

Никак не спрятаться.

А я хочу.

Он продолжает принимать практику. Он полон сил. Энергии. Мотивации. Мои действия его не выпотрошили. Но они в ноль выпотрошили меня.

Я уже не помню, что было в голове, когда начала нашу агонию, но меня она уверенно ведет к полному уничтожению. Каждый новый мой день — это пытка. Я боюсь. Прислушиваюсь. Замираю, когда замирает она. Достаю своего врача и никак не решаюсь найти психолога.

Я не могу ни с кем говорить о своем страхе. Он замкнут внутри и выходит вместе с тошнотой.

Кое-как собравшись, поднимаюсь и на не слишком устойчивых ногах выхожу из кабинки.

Моя удача заключается в том, что туалет визуально пуст. По крайней мере, мне так кажется.

Я измождена: морально и физически. Меня сейчас хватает только на действия крайней необходимости. В данный момент необходимо привести себя в порядок.

Подхожу к умывальникам. Изучаю в зеркале красные глаза, бледные губы, белые круги под глазами. В ушах гудит его голос. В ноздри забился и мучает его запах. Мне кажется, даже одежда снова пропахлась. А я снова излишне к нему восприимчива.

Вдыхала и вдыхала. Как дура.

Только я больше не могу позволить себе быть дурой. Я и так затянула.

Моя жизнь стоит на очередной развилке.

Илья планирует поездку в Лондон. А я… Я не знаю. Врачи есть там, но врачи есть и здесь. Скрыть все легче будет в Лондоне. Но я больше не уверена, что вывезу там потом. Если вдруг… Если вдруг.

Я не сказала маме. Я не сказала ее отцу. Я не сказала своему. Я не сказала никому. Я варюсь в страхе и несу его на своих плечах.

Дрожащими руками достаю из сумочки зубную щетку и пасту. Этот походный беременный набор переезжает из сумки в сумку еще с тех пор, когда отлучки в туалет на проблеваться были рутиной.

Включив воду, наклоняюсь над раковиной.

Распущенные волосы скользят по плечам и падают кончиками в воду.

Я знаю, что надо найти резинку и схватить их, но… У меня нет сил.

Несколько раз бью холодными брызгами в лицо и начинаю чистить зубы.

Очень люблю воду, потому что она позволяет не замечать, что вместе с ней по лицу всё еще текут слезы.

Какая же ты жалкая, Юль… Прекрати!

И не могу.

Щелчок замка одной из кабинок звучит, как выстрел.

Слабость проходит по телу новой волной. Хватаюсь за раковину.

Я шепнула бы: «блядь», но уже не в состоянии. Как и судорожно придумывать оправдания.

Я продолжаю чистить зубы, до последнего стараясь не смотреть на вышедшего человека. Когда понимаю, что это Лиза, и смеяться, и плакать хочется еще больше.

Мокрые волосы липнут к лицу. Я набираю воду в ладонь и полощу рот.

Смолина становится рядом. Молча моет руки. Молча палит на меня. А я и возмутиться из-за излишнего внимания тоже не могу.

Мы живем параллельно. Не суем друг другу палки в колеса, но и не оправдываемся за свои жизненные выборы. Я — использованный инструмент в руках врагов ее отца. Она — лишенная многого дочь ублюдка.

Закончив, когда-то моя лучшая подруга вытирает руки бумажным полотенцем. Я хочу, чтобы молча вышла, ничего не сказав. Но она выбрасывает ставший влажным комок, вздыхает, делая шаг мне за спину.

Я продолжаю бороться с волосами и водой, пока не чувствую, как Лиза распускает свои, снимает резинку и собирает мои в хвост.

— Могла бы и попросить, Березина. — Слова звучат, как бурчание, но реакцию вызывают совсем другую. Мое сердце разбито заботой.

Я жмурюсь и пытаюсь столкнуть в слив слезы, которых становится больше.

Плещу водой в лицо, продолжая чувствовать присутствие подруги за спиной. Она не гладит меня по спине. Не говорит ничего. Просто смотрит. Просто… Рядом.

Когда мне кажется, я хотя бы немного готова к контакту, поднимаю глаза и пересекаясь с ней в зеркале.

— Спасибо, — благодарю хрипло. Почти добавляю что-то дурацкое типа: я тебе верну или другую куплю, но вовремя торможу. Не хочу обидеть.

Но ее взгляд, изучающий лицо, ранит без всяких слов. С каждой секундой в нем все меньше прохлады и дистанции. Все больше жалости.

Неужели у меня все настолько плохо?

Лиза тормозит своими глазами на моих и дальше уже не едет.

— Кто отец? — Я не испытываю шок. Не пытаюсь скрыть правду. Не чувствую себя застуканной или пойманной. Просто в груди снова тесно. На глазах снова слезы. Говорить сложно, но я шепчу:

— А как твой?

На сей раз, чтобы обрушить стену, нам достаточно пары секунд. Я разворачиваюсь, роняя зубную щетку. Мочу платье Лизы и ее волосы.

Тону в жизненно необходимых сейчас мне объятьях.