Глава 37

Юля

Ни Лиза, ни я не знаем, как вести себя органично в новых условиях. В последний раз мы проводили вместе вечер и ночевали в одной кровати в прошлой жизни. Точнее у каждой из нас жизнь была совсем другая.

А теперь я замужем за одним. Беременна от другого. И попробовать мне уже не предложишь.

Лиза — повзрослевшая ответственная староста курса, которая выплюнула золотую ложку изо рта, чтобы смело отстаивать свои личные границы.

Мы долго сидим на кухне. Я под пристальным присмотром мамочки-Лизы ем очень вкусные запеченные роллы. Пью травяной чай.

Рассказываю всё постепенно. Без утайки. Стараясь обуздать эмоции.

Она тоже скрывает от меня свой шок. Уверена, многие мои откровения взрывают ее пусть повзрослевший, но неготовый к такому мозг. Она по-новому смотрит на всех. Своего отца. Меня. Судью.

И находит в себе силы не осуждать.

Я слежу, как Лиза убирает посуду. В ее доме чисто, уютно и очень вкусно пахнет. Видно, что в быту Смолина — безоговорочный тиран. От Ярослава здесь почти ничего. Только одежда, компьютер с огромным экраном. Большая плазма. Джойстик.

Весь вечер я провожу, как будто в коконе их обустроенного счастья. Судья меня не трогает. Илью не трогаю я.

После ужина мы с Лизой перебираемся в спальню. Она дает мне свою пижаму. Предупреждает, что не отпустит сегодня и при надобности может за меня отпроситься… У любого.

Но отпрашиваться за меня не надо.

Мы включает любимый фильм. Едим попкорн, пьем колу, болтаем, смеемся, как будто чуть раньше не обсуждали страшные поступки страшных людей. Как будто не ждем одинаково самого важного и самого пугающего разговора.

После окончания первого фильма включаем следующий, хотя я уверена: смотреть уже одинаково не хотим. Просто оттягиваем. Тишину и болючую искренность.

Когда в спальне щелкает выключатель света, погружая комнату в темноту, по моему телу проходит безостановочная мелкая дрожь.

Я приняла решение быть с Лизой откровенной, но боюсь начать делиться и не смочь остановиться. Выпустить все свои страхи в реальность и не загнать уже назад.

Мы с подругой долго лежим под одним одеялом и молча смотрим друг на друга, пока у меня на глазах опять не выступают слезы.

Ее пижама мне маловата, поэтому ткань шелковой рубашки сбивается над животом, когда мы двигаемся друг к другу, чтобы снова обняться.

Если тогда ей моя близость нужна была настолько же, если тогда я смогла ей так вовремя помочь, то я очень рада. Потому что сейчас умерла бы, не чувствуя ее поглаживаний по спине.

— Ты правда Ярослава из-за меня к другу выгнала? — пытаюсь пошутить, улыбаясь сквозь слезы. Лиза не обвиняет в лукавстве, а наоборот подхватывает.

— Это он перед тобой играл расстроенного. А вообще-то у меня еще попробуй отпросись!

Подруга произносит с гордостью, я смеюсь. Она тоже. Снова затихаем. Я снова всхлипываю.

Господи, почему же меня так качает?

— Это ребенок Славы, не Ильи. Конечно же, это ребенок Славы. — Я отвечаю на вопрос с опозданием в полдня. Рука подруги на миг замирает и снова гладит. Убаюкивает мой страх быть честной. Говорить вслух. Признавать реальность такой, какой она есть.

Дрожь усиливается. Я стараюсь стать ближе. Лиза крепче меня прижимает.

— Это девочка. И у нее… Больное сердце, Лиз.

— Ох… — реакция подруги разбивает сердце мне своей искренностью. Да. Это то еще ох…

— И никто не гарантирует, что все будет хорошо. А я боюсь… Когда живота не было, я могла делать вид, что не чувствую ее. И что не боюсь ее потерять. Это всё было как бы полуреальным. Но теперь… Она такая настоящая, Лиз! Я знаю, когда она спит. Когда нет. Я чувствую ее постоянно. И я с ума схожу, потому что не могу просто ее любить. Мне так страшно, что чем глубже я ее впущу… А не впустить я уже не могу… Тем больнее будет. Я просто не выживу…

— Юлька, эй…

Лиза хочет привлечь мое внимание к своему лицу. Наверное, скажет сейчас те же слова, которые часто говорил мне Слава. А нас всё будет заебись. Я помню. Только в реальности ничего не заебись. Не у меня.

И мне хотя бы выговориться надо. Я уже начала.

— Илья знает, он предложил уехать в Лондон. Я хотела. Там есть специалисты. Я уже списывалась с ними. Платила за консультацию. Скидывала свои результаты. Но и там они тоже делают свои ебучие осторожные прогнозы.

— Потому что они должны так делать по протоколу, Юль…

— Я понимаю. Но я состою из страха, Лиз. Я бегаю по врачам, чтобы хотя бы кто-то мне сказал, что верит в нас, а мне первые три месяца говорили только, что лучше аборт. Понимаешь? Если лучше аборт, то какие у нас с ней шансы?

Тишина и работающее навылет сердце окрашивают мою и без того сложную действительность в черный цвет.

— Мне страшно гуглить, Лиз. Мне всё так страшно гуглить! У меня столько вопросов, на которые нужно получить ответы, но я не готова их знать. И не буду готова. Мне говорят настраиваться на позитив. И я пытаюсь. Я смотрю видео в Инстаграме. Гендерные вечеринки. Красивые выписки. А потом вспоминаю, как узнала пол я. И думаю, какая будет у меня… Лиз… Ты когда-то думала, как проходит выписка без ребенка? А что, если меня выпишут, а ее нет? Если ее никогда не выпишут?

Страхи льются из меня настоящим потоком вместе со слезами.

Вся моя бравада Тарнавскому и себе про плотские желания — большая-большая ложь. Я всего лишь хотела надышаться напоследок. Я хотела напоследок начувствоваться живой. С ним. Прежде, чем нырнуть в ад, который решила пережить наедине.

— Все говорят, что беременность — самая счастливая пора. Что ни токсикозы, ни изжога, ни бессонница, ни физическая боль родов не портят ее. А я боюсь всего. Больше всего я боюсь, что беременность кончится и я…

— Когда ты ему скажешь, Юль? — Лиза пытается сдержать своими крепкими объятьями мою дрожь, но мы вместе чувствуем, что у нее не выходит.

Я мотаю головой, держа внутри лживое «никогда». Я не хотела его наказывать. Я даже ненависть к нему придумала, чтобы перекрыть адскую боль.

Я не знаю, кто из нас виноват. И виноват ли кто-то из нас, но я не хочу, чтобы он жил в таком же аду.

— Легче сомневаться, хочешь ли ты ребенка, Лиз, чем бояться, что ты не сможешь его родить. Подержать. Услышать, как он кричит…

— Зайка, ты ему сказать должна…

Лиза повторяет, а я снова мотаю головой и плачу.

— Пообещай мне, что если меня выпишут одну… Что хотя бы ты ко мне приедешь… Я никому больше не скажу… Я никуда больше не уеду… Я просто спрячусь. Но я совсем одна тоже не смогу, если… — Мои мысли скачут. Слова тоже. И у самой волоски по телу дыбом. Но я правда всё это давно продумала. И на этот вопрос подруги я тоже отвечаю запоздало. — Я ему не скажу… Я ему скажу, только рожу и… Всё будет хорошо. Я не хочу, чтобы ему было так же страшно. Я не хочу, чтобы и он тоже её потерял.

Моя лживо-циничная «философия» слетает дешевыми театральными декорациями. Плюхается на пол, поднимая в воздух столп пыли такой плотной, что невозможно вдохнуть.

Я не ненавижу его. Я его понимаю. И я его вопреки всему люблю.

Но то, что проживаю я, проживать слишком сложно, чтобы делиться. Он не хотел этого ребенка. Точнее не знал, что его так сильно и так быстро хочу я.

Я не окуну его в трагедию.

Я исключаю его из «игры», проигрышной ставки в которой сама, скорее всего, не вывезу.

Озвучив, впервые полноценно признаю окружающую меня реальность. Я не верю в лучшее. Не могу себя заставить. Я устала кататься на качелях безосновательной эйфории и абсолютного упадка сил.

Я скорее всего никуда уже не поеду. Только и контакты с Тарнавским не возобновлю. Мне надо… Просто пережить.

Сама не понимаю, говорю еще что-то связное, или сумбурно исповедуюсь, но у Лизы лопается терпение. Она силой заставляет меня поднять взгляд и посмотреть на себя. Ее глаза горят силой, которой во мне уже даже не на донышке.

— Ты глупости говоришь, Юль. Я бы тебя отлупила за все это. Ты ее хочешь?

Дать моментальный честный ответ не позволяет сжавшееся судорогой горло. Слезы снова выступают. Лиза меня стряхивает.

— Не рыдай. Отвечай. Хочешь?

— Очень…

— Значит, мы ее так и рожаем. Выбираем коляску. Покупает одежду. Мы ее любим и ждем. Уяснила?

Киваю, хотя ни черта я не уяснила.

А Лиза соскакивает с кровати. Включает яркий верхний свет. Он снова режет мои опухшие глаза и отдается болью в лобной доле.

Я, сощурившись, слежу, как подруга берет с тумбочки телефон и ходит по комнате, скроля что-то на экране.

Она хмурая и сосредоточенная. Я зажимаю рот, чтобы справиться со всхлипами. Смотрит на меня и грозит пальцем.

— Успокойся.

Я пытаюсь. А она тем временем набирает чей-то номер и включает громкую связь.

Пока идет вызов, успевает пояснить бестолковой мне:

— У меня лучшая в мире гинеколог, Тарнавская. Ты могла бы это помнить, потому что лучшая подруга миллион раз тебе об этом говорила. У нее рожают даже те, кто всю жизнь прожил с бесплодием.

— Почти полночь, Лиз…

Она даже не трудится отвечать. Только смотрит так, что становится понятно: хватит пороть чушь.

Там берут трубку. Лиза становится ровнее и расправляет плечи. Переключив обратно, прикладывает мобильный к уху. От нее исходит сила и энергия. Я непроизвольно тянусь. Хочу себе урвать…

— Виктория Викторовна, доброй ночи! Вы меня простите, что так поздно, но у меня срочное дело… У подруги беременность с осложнениями. Какой срок? — Она смотрит на меня и наобум ляпает: — Пошел шестой, наверное. Какое осложнение? Порок сердца. У плода, да. Точный диагноз… Мы скинем. Просто…

Лиза молчит и слушает. Я замираю в новом приступе запрещенной себе же вере. Но, кажется, верить запретить себе всё же нельзя.

Несколько секунд Лиза слушает врача сольно. Дальше снова опускает телефон и включает громкую связь. Я слышу оборванное на полуслове:

— … час в отпуске. Но вроде бы со следующей недели выходит. Это лучший детский кардиохирург, которого я знаю. Мы с ней работали. Дети из родовой идут на операционный стол, но…

— Мы ей можем завтра позвонить?

— Думаю, можете.

— А дадите номер, пожалуйста. И к вам моя Юля тоже придет. Можно?

— Со всей историей. В среду. Пишите…

Лиза высовывает кончик языка и перепечатывает на телефон номер, который диктует ее врач.

— Навродская Таисия Евгеньевна. Скажете, от меня.