Глава 39

Юля

В девичестве Таисия Навродская была Тарнавской. А я, видимо, была невнимательной дурой уже в браке.

Мне надо было хотя бы загуглить, к кому я иду. Но сожалеть о не сделанном уже поздно.

Моя тайна становится общественным достоянием совершенно неожиданно и неотвратимо.

Видимо, Мила что-то всё же рассказывала старшей сестре про нас со Славой, потому что в отличие от растерявшейся Майи, старшие сестры Тарнавские все сложили в головах моментально. А я слишком растерялась, чтобы врать или сбегать.

О будущем ребенке судья узнал. Не от меня. И даже не при мне.

Я не знаю, кто именно из сестер ему сообщил, и в какой форме: обвиняя или жалея, но факт состоит в том, что у Тарнавских генетическая предрасположенность к развитию порока, доставшегося нашей дочке. И с этим нас вряд ли можно поздравить.

Прошел уже месяц с тех пор, как я поперлась на консультацию к сестре Славы, не зная, кто она. И за это время моя жизнь в очередной раз развернулась на сто восемьдесят.

Я больше не живу в пентхаусе Власова с Ильей. Я больше не Крапивина.

Я разведена. Но, как и со свадьбой, меня уже никто не спрашивал, я просто получила свидетельство о разводе от судьи-Тарнавского.

Несколько часов после визита к Таисии я провела в неопределенности. Не пыталась ни прятаться, ни сработать на опережение. Вернулась в квартиру. Сидела и чего-то ждала.

А потом он просто приехал. Просто несколько минут молча смотрел в лицо. Он ничего не говорил. Я тоже ничего не говорила.

Сердце в клочья рвала только пробивающаяся сквозь его радужки растерянность и вид заколотых вен.

Кажется, Таисия бахнула брата по башке новостью и выкачала из него кучу крови. А я кучу выпила.

Не спорила в ответ на вроде как обреченное:

— Собирайся, Юль.

Эти слова были единственными за несколько бесконечных проведенных вдвоем часов. Мне особенно нечего было собирать. В той квартире я ничего не считала своим.

И куда я собираюсь мне тоже было всё равно.

Оказалось — в дом. Один из новостроев в поселке, где живут Айлин с Айдаром Салмановы.

Она меня не сдала. Илья не сдал. Не сдала Лиза. Я проебалась сама.

И «извини» Славе до сих пор не сказала. Мы… Не очень-то общаемся.

Я сейчас не очень-то общаюсь ни с кем.

У меня теперь есть красный диплом магистра правовых наук. Большой живот. Большой дом. И ноль понимания, что происходит.

Я знаю, что Илья уехал в Лондон. Мы списывались. Созвониться я не могу настроиться. С ним мне снова проще, но не до такой степени. Внутри живет стыд перед всеми.

Иногда думаю, что всем им я испортила жизнь.

Всех подвела.

Всех обманула.

Кто я в глазах Таисии Навродской — думать страшно.

В лицо ей смотреть мне очень сложно.

В лицо Аркадию Власову я и не пыталась. Прошло две недели, прежде чем я осмелилась зайти в переписку и написать ему лично.

«Извините»

Я убеждала себя, что ответа не жду. Он не обязан прощать и входить в мое положение, как и облегчать душу, но после входящего сообщения в переписке мне все же стало легче.

«Главное, чтобы у вас всё было хорошо, Юля. Приходи ко мне, когда почувствуешь, что хочешь»

На это ответить нечего было уже мне. Я снова нырнула в свою укутанную уединением эмоциональную заторможенность.

Теперь о ребенке знает Слава. Но всё так же не знают мои родители, мой брат. Мое «никто» расширилось и больше мне неподконтрольно, но паника почти не накатывает. Только ощущается груз в груди.

А под сердцем — спокойствие.

Дочка растет, как на дрожжах. Я становлюсь заметно замедлившейся. Скачки настроения сменяются задумчивостью. Сейчас я напоминаю себе Айлин на поздних сроках беременности, когда мы общались особенно тесно.

Видимо, не такая уж моя беременность исключительная.

С Айкой мы видимся, но не сказать, чтобы каждый день. Раньше к ним в гости ездила я. Теперь чаще приходит Айлин. Не лезет глубоко в душу. Не ковыряет. Не осуждает. Уходит немного раньше, чем я осознаю, что устала.

Мы общаемся с Лизой. Может созваниваться и висеть на телефоне часами, как когда-то. Только я больше слушаю, а она всегда находит, что рассказать.

Я готовлюсь к родам. Читаю кучу литературы и забрасываю кое-какие вещи в многочисленные корзины. Покупать всё же страшно, но и унять тягу к гнездованию не могу.

Слава не ограничивал меня в передвижении, но из своего дома выезжаю я редко. И каждый раз, когда делаю это, пишу ему.

Наш диалог выглядит очень скудно. И больно.

Ю: «Привет, я буду в городе»

С: «Ок, вечером привезут диван»

Ю: «Ты будешь?»

С: «Да»

И не отправленное мной «Хорошо». Потому что я не знаю: хорошо это или плохо.

В доме, в котором я теперь живу, сделан свежайший ремонт, заканчивается обстановка по мелочам. Зеркала. Мягкая мебель. Техника на кухню. Телевизоры и кронштейны.

Я здесь — первый жилец. Только не знаю, Слава купил этот дом или строил с нуля. Для себя или это… Мне? Нашей дочери? Кому?

Я благодарна ему за спокойствие. Что не задает вопросов и не требует раскаяния. Но это не значит, что меня не накрывает тоска. Я хотела как лучше, а получается…

Сейчас тоже гипнотизирую взглядом экран своего телефона, держа открытой нашу с ним переписку.

Он сказал писать, если что-то нужно будет. Я набралась храбрости. Увидела в одном детском магазине сборную детскую горку. Очень похожую на ту, которая стоит во дворе у Салмановых. Я знаю, что для нашей дочки думать о таком еще рано. Но я почему-то не могу спать и не могу есть. Я думаю только о ней.

Боюсь, что купит кто-то другой. Что достанется она не нам.

Но палец никак не хочет отправлять ему непривычно многословное:

«Привет. Я знаю, что это рано, но мне кажется было бы круто иметь на вырост. Посмотри, пожалуйста, когда будет время: (и ссылка)»

Это очень бытовой разговор обычных будущих родителей. И неважно, вместе они или нет. Но между мной и кнопкой «отправить» стоит невидимая преграда. Я не уверена, что готова ее преодолеть.

Настраиваюсь… Настраиваюсь… Настраиваюсь…

А потом поворачиваю голову и через панорамное окно слежу, как открываются автоматические ворота и на парковочное место перед гаражом на две машины заезжает Ауди судьи.

Без спросу приехал.

Не злюсь.

Блокирую мобильный и сжимаю-разжимаю тут же задрожавшие пальцы.

Он идет к дому, даже не пытаясь улыбаться.

Он в последнее время вообще не улыбается. Не показательно хмурый. Не наказывает таким образом. Я уверена, что злится. Но больше, скорее, недоумевает. Только и вопросов не задает.

Мой милосердный судья, которому сказать «прости» куда сложней, чем остальным. И дело не в гордыни.

Он сам открывает дверь и заходит в дом. Замирает в дверном проеме между холлом и гостиной, увидев меня на диване.

Я тоже замираю.

Переживаю бурную химическую реакцию. Меня продолжает ужасно тянуть к нему и физически, и эмоционально. Но я не знаю, насколько это всё уже уместно.

— Привет.

— Привет, Юля. Извини, что не предупредил. Я ненадолго.

— Это твой дом. Ты можешь…

Не договариваю. У него взгляд такой, что чувствую — не нужно. Увожу свой в сторону, как будто меня заинтересовал выключенный телевизор. Тарнавский уводит свой к лестнице.

Уходит. Поднимается на второй этаж.

Там много комнат. В одной из спален живу я. В остальные стараюсь особенно не заглядывать. Только если сам Слава просит.

Здесь нет его личных вещей, а о результатах работ ему чаще всего отчитываюсь я. Фотографирую мелкие косяки. Описываю, что и как сделали.

Однажды я взялась мыть установленное зеркало, за что получила сдержанный нагоняй.

«Не надо было. Я планировал на субботу клининг»

И даже жаловаться, что бесконечно бездельничать я уже не могу, было не к месту. Не к месту всё. Между нами вроде бы нейтралитет, но какая же дистанция!

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к шорохам на втором этаже.

Тарнавский что-то проверяет. Потом набирает кого-то и я жадно впитываю короткий диалог. Живой. А не как у нас… Слишком осторожные.

Когда слышу, что спускается по лестнице, реагирую вместе с сердцем. Дочка тоже реагирует. Она уже лупится так, что моя печень в диком шоке. Но всё это переживаемо. Я сильно верю, что переживаемо правда всё.

Тарнавский, закончивший свои дела, возвращается в гостиную.

Замедляет шаг. Трет запястье, сегодня свободное от часов. Я слежу за его действиями и не знаю, что сейчас уместно: затормозить? Поговорить о чем-то? Или пусть идет?

О горке лично страшно. Неловко. Гипер-чувствительно.

Я слежу из-под полуопущенных дрожащих ресниц за тем, как он замедляется до полной остановки. Поднимаю глаза к мужскому лицу и ловлю его взгляд на своих.

— В серой ванной протекает один из подводов. Не пользуйся, по возможности. Я снял видео и отправил прорабу. Завтра-послезавтра приедут переустановить. Там еще надкол на раковине. Хуево сделали.

Наслаждаюсь его голосом и испытываю за это вину. Киваю, молча о том, что пол дня искала повод, чтобы с ним хотя бы как-то поговорить.

— Я могла сфотографировать. Я не очень занята… — Несмело улыбаюсь. Тарнавский в ответ — нет.

Не знаю, кого из нас троих уже защищаю, но не встаю с дивана. Не дразню его своим животом.

Я уверена, он миллион раз себя спросил, как мог не заметить. Но я-то понимаю. Он даже подумать о таком не мог.

Это не он должен был догадываться, а я должна была сказать. Это правило честной игры.

Но всё получилось… Как получилось.

— Спасибо, Юля.

Что последует за этим «спасибо» я знаю отлично. Пугаюсь. Прежде, чем успею передумать, выпаливаю торопливое:

— Как дела?

Одному богу известно, как сложно мне смотреть в лицо мужчине и растягивать губы в улыбке. А он не пытается. На его лице наоборот сгущаются тучи. После больно мне становится еще больней.

Но а чего ты хотела, Юль? Ты сначала скрываешь от мужчины беременность, а потом интересуешься его делами. Молодец.

Смиловавшись, он выдыхает и, ожив, произносит:

— Хорошо, спасибо. А у тебя? — Вопреки логике диалог не сближает нас, а создает ощущение нарастающей неловкости. Всё плохо. Всё ужасно.

— Тоже. И у нее тоже всё хорошо. Мы с Таей слушали сердце… Оно… Четко работает.

Слава не пытается развить диалог. Выслушав, кивает. А я боюсь его отпускать. И держать тоже боюсь.

— Тебе от нее достается? От Таи?

Я знаю, что его прогнали по всем существующим врачам и процедурам. Я не думаю, что это так уж необходимо сейчас, когда наш ребенок уже почти доношен, но с Таисией Евгеньевной не спорю ни я, ни он.

— Нет. Всё в норме. Я сдам всё, что скажет Тая.

Это не бравада и не обвинение, но я все равно воспринимаю слова болезненно.

Я не огромное зло, Слав. Я просто хотела тебя защитить. Прости.

Вслух сказать это — язык немеет.

Чувствую себя любящей умной собакой. Из глаз начинает сочиться раскаяние. Слава смаргивает и отводит свои.

Не хочешь? И за это тоже прости.

— Если что-то нужно будет — пиши, Юля. Или звони. Я возьму.

— Ага, — отвечаю уже в спину мужчине. Он приехал на без преувеличения пять минут. Сфотографировал что-то в ванной и снова будет сорок минут гнать до суда.

Его нужно отпустить и продолжать ловить дзен своего такого желанного уединения, но вопреки логике я окликаю неконтролируемо громко:

— Слав!

Он останавливается тут же. Оглядывается. Сводит брови и не успевает скрыть тревогу. Ждет от меня только плохого… А я боюсь постыдно расплакаться.

— Если что-то такое нужно, я могу сделать. Сама. Не надо рваться и тратить столько времени. Мне не сложно.

Я вроде бы пытаюсь сказать что-то нейтрально-положительное, облегчить ему жизнь в мелочах. Но его взгляд покрывается стеклом. Битым. Острым. Режет и его и меня. Мужские губы вот сейчас подрагивают в подобии улыбки. Глаза неправдоподобно зажигаются:

— Я помню, Юль. Ты всё можешь сама. Хорошо. Я постараюсь приезжать пореже.

Мне в панике хочется крикнуть: я не о том!!! Но дыхание перехватывает.

Слава молча уходит. Смотрит сквозь всё на пути до машины. Быстро выруливает и исчезает.

Мы даже по-человечески не попрощались.

Сначала рефлекторно глажу свой живот. Потом опускаю на него взгляд. Пальцы все еще дрожат. За грудиной тоже дрожь.

Вжимаю палец в значок делит, удаляя сообщение о детской горке.

Так просто не будет, Юль.