Глава 40

Юля

Слава не бросает слов на ветер: его визиты становятся совсем редкими.

Мои чувства наоборот обостряются. Я научилась себя контролировать, но отключить тоску не могу ни днем, ни ночью.

Наше сближение одновременно очень манит и кажется таким рискованным!

Я не боюсь, что со мной случится новый приступ ядоизвержения. Яда до мне давно нет. Но я по-прежнему не понимаю, как нам будет легче: вдвоем или отдельно.

В доме заканчивается преображение. Огромные окна моют, а после — завешивают красивыми шторами. Мне неловко контролировать этот процесс, но рабочие то и дело обращаются именно ко мне.

Видимо, это живот вводит их в заблуждение. Слишком логично предположить, что беременная живущая в доме женщина — его хозяйка, но я… Скорее огромная куча проблем хозяина.

Когда с работой покончено — я отснимаю Славе результат и бросаю целый альбом фото из каждой комнаты. Он долго не смотрит, а я искусываю себе все губы из-за нетерпежки. Знаю, что ему сейчас не до того, но нервы все равно выедают тревожные мысли. А вдруг он ко мне окончательно остыл?

Это было бы логично и для него даже хорошо. Но у меня эта мысль вызывает липкий страх.

Я маюсь днями. Я ненавижу себя за дурацкие слова, которые он интерпретировал на свой лад.

Добилась, чего хотела, Юль? Теперь видишь его еще реже? Теперь тебе спокойней? Легче?

Нет же! Нет!

Нашу с ним дочку мне носить еще два месяца. И вот сейчас я осознаю, что вместе с окончанием ремонта у него вообще пропадут поводы ко мне приезжать.

Из-за этого прозрения я не сплю одну из ночей. Как сумасшедшая, мониторю, когда он заходит и выходит из сети. Накручиваю себя. Накручиваю… Накручиваю… Накручиваю…

Варюсь в сомнениях несколько бесконечных дней царящей между нами тишины. Мечусь, а в голове все ярче рисуется план. Я несколько раз отбрасываю его, потому что кажется манипулятивным, провальным и стыдным, а потом возвращаюсь, потому что просто позвать его поговорить не могу. Как и просто поехать в суд.

Раньше мысли о его продолжающейся жизни бесили. Теперь пугают.

И теперь в голове уже новые страхи: а я если я ее всё же рожу… Если с ней всё будет хорошо… Что будет с нами?

Будем ли когда-то еще мы?

Почему я решила, что он будет жить по моим дедлайнам и ждать моих сроков?

Трехдневное томление на медленном огне самоедства заканчивается закономерной слабостью.

Обычно это Тарнавский находит, к чему придраться в доме, мне к окружающей красоте придраться сложно. Все кажется прекрасным. Поэтому чтобы затащить его в ловушку, я поступаю низко. Не слишком ловко забравшись под раковину на кухне, раскручиваю трубу слива воды и собираю назад без нескольких частей.

Проверив результат «работы» включенной водой, убеждаюсь, что под раковиной начинается капель. Щеки жжет стыд. Пальцы подрагивают от нетерпения.

Я знаю, что ужасная, но так мне все равно легче. Захожу в нашу с Тарнавским переписку и печатаю, пока не передумала:

«Привет. Извини, что беспокою, но у меня возникла проблема: кран на кухне течет. Я попыталась разобрать и собрать самостоятельно, но, кажется, сделала только хуже. Можешь вызвать мастера, пожалуйста?»

Читает он почти сразу, а вот с ответом задерживается.

Пока я жду его — дрожь успевает укутать по плечи. Если он действительно вызовет мастера — расплачусь. Но с паузой в несколько десятков секунд я получаю сообщение, которое дает мне повод улыбнуться.

«Я приеду через сорок минут. Перекрой воду, если можешь, и ничего пока не трогай»

Хорошо. Я не буду.

* * *

Мне не верится, а еще я волнуюсь до невозможности, поэтому не могу оставить в покое губы и пальцы, наблюдая за тем, как Слава чинит сотворенную моими руками поломку.

Он приехал хмурый. Я лепетала лживую заготовку, чувствуя себя одновременно глупой и воодушевленной, и семенила за ним на кухню. «Честно» призналась, что собрать смогла не все. Молча следила, как он ходит по дому, заглядывая в ниши и шкафы в поисках нормальных инструментов.

Аккуратно сложила снятый и отданный мне пиджак.

Инструменты в доме нашлись.

Им теперь Слава внимания уделил значительно больше, чем мне.

Но обидься я — была бы дурой. Внутри теснятся надежда, страх, трепет… И его ребенок.

Сейчас он заканчивает скручивать трубу, закатав рукава своей чистой рубашки. Руки и ткань местами мокрые. Сам он — по-прежнему не слишком доволен. Я стараюсь не лезть с раздражающими вопросами и миллионными объяснениями. Только приношу что-то, если просит. И смотрю… Жадно-жадно.

Я очень соскучилась по нему. Его движениям. Голосу. Присутствию. Своим ощущениям рядом с ним.

Я обожаю в нем всё. Я одновременно изнемогаю от желания притронуться и боюсь до колик, что оттолкнет.

А вдруг я ему сейчас не нужна?

Вздрагиваю, когда Слава отбрасывает в коробку один из ключей. Стряхивает руки и встает. Упирается о столешницу и легким движением пальца включает воду в кране.

Она бьет в слив тугой струей.

Слава закрывает, поворачивает на горячую и снова открывает.

Результат тот же.

Оставив воду открытой, присаживается на корточки и разглядывает трубу. Сжимает ее.

— Хочешь, я помогу? Ты будешь говорить: открыть или закрыть, а я…

Оттолкнувшись от подлокотника, на который присела, как идиотка пытаюсь втянуть живот и сильнее расправить плечи. Подхожу, нависаю, «соблазнительно» выгнув бедро. Регулирую струю.

Получаю в ответ такое нужное, вроде бы, внимание, только не могу похвастаться, что пристальный взгляд мне нравится.

Сердце сбивается с ритма. Я ухаю в отчаянье. Идиотский план был, да?

Слава находит в себе силы не послать меня нахуй, а вежливо попросить:

— Пока не трогай. Спасибо.

Я отнимаю руку и делаю шаг в сторону. Дальше слежу, как он нарочно демонстрирует, что тоже многое может сделать сам. К примеру, регулировать воду и проверять трубу.

Мое сердце всё срывается и срывается. Дыхание частит. Ладони мокнут. Борюсь с острым трусливым желанием слиться.

Закончив проверку, Тарнавский снова вырастает. Смотрит на свои руки. Они немного грязные и мокрые. Включив воду уже для мытья, жмет на дозатор с жидким мылом, выдавливая на ладонь.

Я понимаю, что мое время идет на минуты.

Он закончил. Сейчас скажет два слова и уедет. Он никогда не задерживается. Чай предлагать очень тупо. А просто двадцать минут понаблюдать за его работой — мне чертовски мало.

Я делаю шаг ближе. Смотрю в скулу. Случайно задеваю животом мужской локоть. Получаю в ответ короткий взгляд.

— Спасибо большое, Слав. — Благодарю от всей души, хотя из-за перенасыщенности наших разговоров бесконечными «спасибо» и саму тошнит. Возможно, переигрываю. Отмечаю маркеры напряжения на серьезном лице: заострившийся рельеф скул. Движение мужских рук замедляются на несколько секунд. Потом он снова моет быстрее.

— Не за что. — Мы близко, но он от меня дистанцируется. Соблюдает мои правила, которые в эту секунду я яро ненавижу.

— Нет. Есть, за что. Ты очень быстро приехал. Я бы все тут затопила. Ты не дал. — Физический барьер преодолеть куда сложнее, чем отправить сообщение со ссылкой на детскую горку. Но там я не смогла, а здесь подаюсь вперед и кладу пальцы на покрытое жесткими волосками смуглое предплечье.

Слава замирает. Смотрит вниз. Я тоже смотрю. Веду выше к локтю… Сначала чувствую взгляд на лице, потом поднимаю свои глаза.

Он прищурен и сосредоточен. Я ощущаю, как мышцы под пальцами каменеет. Мне кажется, у нас одновременно выступают на коже мурашки.

Ты весь такой, да?

Не доверяешь мне?

И правильно. Я тоже не до конца уверена. Но… Я и иначе не могу.

Изнутри меня жжет нетерпение и стыд. Проговаривать вслух многие вещи я не готова и, возможно, не буду, но я не выношу расстояния. Для полноценной веры в лучшее мне смертельно не хватает его.

Скольжу несмелыми пальцами по его коже. Часто-часто моргаю, потому что его взгляд становится все более осязаемым. Нагревается и жжет.

Делаю шаг вперед. Вода продолжает литься, но руки он уже не моет.

— Я без тебя не справилась бы. А ты… Меня спас. Спасибо.

Поднимаюсь на носочки. Сжимаю его руку для равновесия. Касаюсь губами щеки. От его близости, запаха и оживших воспоминаний бросает в жар. Держать равновесие с животом сложнее, чем без него, но и оторваться я не могу.

Прижавшись раз — касаюсь еще раз. Потом еще раз. И ниже. И в уголок губ.

Разрядом тока бьет резкий выдох. Слава уводит руку. Бьет по крану, выключая воду. Высвобождает свою кисть и без натиска тормозит меня, придерживая за щеки.

Я падаю обратно на пятки. Он поворачивается.

Думаю, чувствует мою дрожь, а я даже стыдиться своих реакций не могу. Мне кажется, что тормозить уже поздно. Я попробовала. Я вспомнила. Я перешагнула черту. А он?

Выцеловываю черты его лица взглядом, пока Слава своим гоняет по моему свои тучи. Я делаю еще один шаг вперед. Снова поднимаюсь на носочки. Подаюсь вперед, он не дает прикоснуться к себе, придерживает.

Уверена, считывает в моих глазах панику, но тормозит за двоих.

— Это я его сломала, — шепотом каюсь на месте совершенного преступления. Без слов прошу: прости меня. За всё.

Но ему сложно. Я это чувствую. Не могу ни осуждать, ни торопить. Доверять мне после всего… Это риски.

Момент его сомнений затягивается. Глаза блуждают по моему лицу. Всё чаще спускаются к губам. Всё чаще на них задерживаются. Я хочу схватиться за плечи. Сжать их. Заставить. Но держусь из последних сил. Меня как будто за ниточку подвесили. Отпустит — рухну. Притянет…

Додумать не получается.

Взгляд Славы фокусируется на моих глазах. Пальцы продолжают держать меня на расстоянии. Сердце ранит не подлежащее апелляции:

— Так больше не будет, Юля.

И я прекрасно понимаю, о чем он.

Поддавшись слабостям и страхам, я сотворила с нами страшное. Пусть в разное время, но мы сделали одно и то же: не захотели видеть друг друга рядом в горе. Отбросили.

Но сейчас его ультиматум выливается в огромное облегчение. Потому что так я больше тоже не хочу.

— Мы либо безоговорочно вместе, либо родители общего ребенка. Без полумер.

Я понимаю. Пытаюсь кивнуть, но его пальцы держат, а мои глаза наполняются слезами.

Ты веришь, что у нас всё получится?

Мне и хочется, и страшно.

— Что бы ни случилось, я буду тебе помогать. С ней я буду всегда. Но с тобой мы либо семья, либо никто, Юль. Только так.

Копившихся в глазах слез становится критически много. Я жмурюсь и стряхиваю их. Мужские пальцы расслабляются. Скользят вниз по шее. И взгляд за пальцами вслед.

Наша жизнь — на новой развилке. Во мне не может быть сто процентной уверенности. Ее ни в ком быть не может, но вместо того, чтобы рухнуть на пятки и взять еще время, я обнимаю Славу за шею и трогаю губами губы. Он больше не запрещает.

— Мне просто страшно… Не родить… Всё испортить… Жизнь тебе… И ей…

Его щеки мокнут из-за моих слез. Я трогаю губами кожу, пытаясь выцеловать каждый сантиметр.

Он изворачивается так, что его лоб сильно вжимается в мой. На затылок ложатся и держат пальцы. Момент моей доброй воли закончен? Я уже всё решила? А он?

— Ты должна была мне сказать, Юлька. Обязана была. — Тихие слова обжигают мои губы. Я знаю, что он прав. Но и я тоже права.

Просто дело ни черта не в правоте.

Я источаю любовь. Его стены осыпаются крошкой. Наши дыхания сливаются в одно. Сейчас я ничего больше сказать не могу. Подаюсь вперед и смертельно врезаюсь в его губы.

Принимаю со всеми условиями.