Глава 41

Юля

Мы целуемся упоительно и нелогично медленно на контрасте с нетерпеливой дрожью тел.

Пробуем губы, сталкиваемся кончиками языков, прокатываемся с восторгом, как зимой с ледовой горки, и разлетаемся.

Слава поддерживает мое лицо под подбородок. Я запрокидываю голову выше и чувствую, как пальцы стекают ручейками вниз по коже.

Разглаживаю его скулы. Сжимаю виски. Поощряю учащенным дыханием и ответным рвением углубившийся поцелуй.

Он подхватывает меня под ягодицами так же ловко, как делал это до беременности, и усаживает на столешницу. Съезжают ртом на щеку. Шею. Подбородок. Возвращается к губам.

Пальчики на ногах поджимаются от одного лишь осознания, что его отстраненность была венцом судейского контроля, а не проявлением искреннего желания не приближаться к проблемной мне.

Пытаюсь без слов объяснить, что я тоже не ненавижу, не обижаюсь, не злюсь. Я хочу и мне страшно.

Когда поцелуя нам становится катастрофически мало, Слава разворачивается со мной на руках и делает несколько шагов.

По лестнице подниматься было бы опасно. Я чувствую сначала затылком, а потом спиной плотную обивку дивана.

Придерживаю его за шею, не давая выровняться. Тянусь за губами, а добившись желаемого поцелуя, суетно и сумбурно пытаюсь достать из-под пояса рубашку.

Слава помогает. Расстегивает ее. Я прижимаю ладони к его груди и жадно ощупываю. Вжимаюсь ногтями. Спускаюсь вниз по торсу.

Мое лицо жжет мужское дыхание. Я тянусь к нему и прихватываю зубами нижнюю губу. Оттягиваю. Он срывается. Толкается языком и рвет на клочья всю искусственно созданную нами отстраненность.

Я оставляю полосы на мужской спине и доверчиво жмусь животом к по-прежнему идеальному мужскому прессу. Мы целуемся глубже. Мне становится жарче. Я хочу больше.

Запрокидываю голову — мужские губы перемещаются на шею.

Он втягивает кожу до боли. Прижимается губами. Царапает зубами.

Сводит с ума долгожданными ласками, но всё еще не трогает руками.

Уткнувшись в ключицу лбом, дышит горячо на грудь. Я прогибаюсь. Нуждаюсь в продолжении больше, чем в воздухе, но он снова каменеет. Трогаю скулы — напряжены. Глажу затылок. Обнимаю ногами.

— У меня нет презерватива, Юль.

Он как будто извиняется, возвращая нас во время, когда я этого требовала, не объясняя причин. В груди огненным шаром разгорается желание никогда туда не возвращаться.

Я тяну его назад на себя. Тону в прозрачности карих радужек. В них желание, жажда, любовь. И я хочу, чтобы в моих он видел это же.

— Мы семья. Нам можно.

Он смыкает веки и подается вперед. Мы снова целуемся. Долго и сладко. Горько и с полными надежды душами.

Только сейчас Слава позволяет себе трогать. Оглаживает мое бедро. Отводит его в сторону. Ныряя под белье, съезжает большим пальцем по животу. И я даже не знаю, что впечатляет меня больше — это или как раскрывает половые губы.

Убедившись, что мокрая, сдергивает вниз белье вместе с домашними штанами. Поднявшись на колени, собирает с дивана подушки. Они оказываются у меня под ягодицами и спиной. Поза — новой. Я перед ним абсолютно открыта. И он этим пользуется.

Смотрит сверху. Трогает.

Склонившись, касается губами губ и начинает целовать ниже, лаская между ног пальцами. Когда облизывает и выцеловывает грудь, я уже готова кончить на ритмичных погружениях фаланг. Икры сводит от сладкого перенапряжения. Я постанываю и напрашиваюсь на то, чтобы ускорился. Но у Славы свои планы. Свои ритмы. Он с нескрываемым вниманием метит мое тело. В зеркале я сейчас чаще напоминаю себе маленького гиппопотама, но верить хочется его восторгу.

Отдаваться.

Растворяться.

Глаза распахиваются и из уголков начинают вытекать слезы, когда губы касаются живота.

В этом поцелуе нет ни намека на сексуальный подтекст, но он впечатляет меня сильнее, чем все пережитые.

— Ты ей… Очень нравишься…

Я не знаю, как это формулируется правильно, но пытаюсь от всей души. Поднимаю голову и смотрю на него сверху, зарывшись в волосы. Мою лодочку раскачивает на волнах плотского и возвышенного. Между нами всё выплескивается.

Мужские пальцы во мне замедляются. Он ставит меня на паузу, без слов передавая что-то дочке поцелуями.

А дальше — снова только мой. Накрывает сверху своим телом, но не давит. Мы сплетаемся языками.

Член проникает медленно, растягивая значительно сильнее, чем было с пальцами. Во мне уже тесно. От распирающих ощущений прогибаюсь и приоткрываю рот от удовольствия.

Потолок крутится, воздуха критически мало. Движения члена — размеренные и максимально чувственные. Дыхание Славы выжигает клейма на шее.

Я цепляюсь за его плечи. Проезжаюсь по груди и трогаю спину, лопатки.

Ищу губы. Посасываю язык. Подаю пальцами импульсы, которые Слава подхватывает и синхронизирует толчки с моим интуитивным дирижерством. Девочка-птичка раскачивается на качели, которую не встроили еще ни в одну детскую горку. Меня переполняют чувства. Это и эйфория, и страх, и легкость.

Тело Славы покрывается испариной. Я прижимаюсь носом к его виску и трусь, как кошка. Пробую кончиком языка солоноватый вкус. Целую кадык. Снова губы.

Хочу растянуть секс до бесконечности, но взрываюсь внезапно. Просроченной новогодней хлопушкой.

Скручивает до боли в мышцах. Стону протяжно и с удовольствием. Широко распахнув глаза, ловлю на лице взгляд.

В ушах гул, по телу прокатываются одна за другой горячие волны. Я почти не слышу, скорее узнаю слова по шевелению мужских губ:

— Скажи, Юль.

Слава просит, задевая кончиком носа мой нос. Губами — губы. Продолжая двигаться очень медленно и осторожно.

Мой мир сужается до бликов на практически слившихся со зрачками радужках. Я по жизни хреново угадываю, но сейчас единственные слова кажутся важными. Единственные просятся.

— Я тебя люблю.

Его губы накрывают мои. В груди звенит триумф. Я разгадала кроссворд.

Всего пара движений — и внутри меня растекается горячее. Нам можно. Мы семья.

* * *

На диване тесно и неудобно, но перебраться наверх в спальню нет сил. Я радуюсь только тому, что мы успели купить шторы. Точнее Слава.

Слава успел.

В новом приливе нежности толкаюсь носом в мужскую скулу. С нажимом трусь, давая себе прочувствовать покалывание твердой щетины. Потом ныряю под подбородок, чтобы снова дышать и никак не надышаться.

Обнимаю его крепче, хотя крепче вроде бы и некуда. Забрасываю ногу на его бедро. А на моем плече вырисовывают узоры мужские пальцы.

Я не могу лежать без суеты. Проходит минута И уже упираюсь в грудь, поднимаюсь, чтобы заглянуть в лицо. Он смотрит в потолок. Вроде бы спокоен, а вроде бы задумчив до бегающих по плечам мурашек.

Прижимаюсь губами к подбородку. Он улыбается, но слишком… Коротко.

Я очень долго скрывала от него свой живот, а теперь сознательно сильнее жмусь. Слава рефлекторно накрывает его широкой ладонью. Под ней он уже не кажется таким большим.

Там живет крошка. Наша с ним общая крошка. Сердце сжимается из-за объема любви к ним двоим.

— Я скрыла не из-за недоверия. И не из-за мести тоже.

Я начинаю говорить. Мужское тело становится тверже. Слава двигается ниже и поворачивается на бок. Так, чтобы мы были лицом к лицу. Мне приходится снять бедро с его бедра. Ладони я лодочкой подкладываю под щеку.

А он свою руку с моего живота не снимает. Не гладит. Просто держит. А я стесняюсь сказать, что малышка, кажется, заснула.

— Почему тогда?

Я не сомневаюсь, что он сломал себе голову в поисках ответов на вопросы. Почему. За что. Как так. Неужели настолько плох? Неужели настолько невозможно простить?

Но я-то знаю, что дело не в прощении.

— Сначала я очень на тебя злилась. Чувствовала себя использованной и выброшенной. Я верила, что ты зовешь меня замуж на самом деле. Я не пила таблетки в последнюю ночь. Решила… Что мы же хотим… Мы готовы… А потом случилось всё это. Сначала я хотела бороться с тобой плечом к плечу. Я была готова. Потом я поняла, что ты не нуждаешься. Обида. Злость. Разочарование. Слезы. Я поздно сделала тест. Первой мыслью было: избавиться. Но духу не хватило, а потом оказалось, что у нее проблемы с сердцем.

Я не думала, что смогу делиться с ним этим так спокойно. Но мы меняемся. Хочется верить, что растем.

— Инстинкты сработали странно. Когда я думала, что могу избавиться от совершенно здорового плода — была пиздец какой решительной. А когда узнала, что внутри меня — больной ребенок, решила за него бороться. Мне казалось, я сделаю это вопреки твоему поступку. Ты меня бросил, а я справлюсь: за себя и за нее. Рожу Тарнавскую… Не дам тебе ее. Злиться было легче, чем бояться и уж тем более делиться. Я даже думала, это нам за то, что обманули доверие. Ты мое, я — твое.

Слава сглатывает. До этого редко моргал, дразня меня движением своих длинных ресниц. А теперь задерживает глаза закрытыми чуть подольше. Но открывает — и они опять прозрачные. Он готов слушать. Я готова говорить.

— Чувство, что ты меня бросил, не утихало, а с каждым днем ощущалось все ярче. Мне было страшно за нее и за себя. Я бы хотела не переживать так много… Всё остальное было фоном. Ужасным. Но самое тревожное я скрывала от всех. А потом ты вернулся… И мне показалось, что это ужасно несправедливо: после всей этой мясорубки ты вливаешься в свою идеальную жизнь. Без груза на сердце. Без страхов и слез. А я не могу просто выбраться из своей реальности. Не могу договориться ни с кем. Не могу защитить ее от вещей, которые нам неподвластны. Я не готова была делиться всем этим с тобой. Я ни с кем не делилась. Хотела уехать в Лондон и там… Там всё решилось бы. Но ты меня не отпускал. Добивался. А я слабачка… Я не могла себе отказать. Она еще и как специально так долго была незаметной крошкой, Слав! Как будто сначала давала мне возможность решить, толком ничего не почувствовав. Потом… Пожить немного тобой. Мне это нужно было, как воздух. Я боялась, что ты заметишь, хоть и знала, что ты не ждешь от меня такого.

В его взгляде ни разу не зажегся ни протест, ни гнев. Ладонь неподвижной тяжестью лежит на животе.

— Я ездила под суд… Стояла и следила, как ты куришь с новой помощницей… Я каждый день просыпалась и бежала к зеркалу. Оценивала: еще могу с тобой побыть или уже нет. Мне кажется, уже сама себя обманывала. Перешла черту. Ты просто… Не думал о таком. Но если бы предположил… — Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Я как будто снова это все переживаю. Смеюсь, сгоняя. Как ни странно, это работает. — Я представила, что уеду, а ты сойдешь с ней… Она красивая. И умная, наверное. Молоденькая. Как я. Только лучше.

Слава снова закрывает глаза и сглатывает.

— Юлька…

— Я желала тебе счастья. Только не от всего сердца.

Пытаюсь свести болючее признание к острой шутке. Сама смеюсь. Слава тоже хмыкает.

И мы друг другу одинаково не верим. Это было больно.

Больно. Больно. Больно. Сука.

Слезы снова выступают и уже скатываются. Я их смахиваю. Сжавшееся горло прочищаю покашливанием. Мужские пальцы приходят в движение — теперь поглаживают.

Ты быстро привыкнешь. Я быстро привыкну. И это волшебно. Но как же, блядь, страшно!

— Я не придумала ей имя. Я не купила ни одной вещи. Я боюсь это все потом выбрасывать.

Мне нужно собраться с духом, чтобы дальше говорить. Продышаться. Я делаю это, не отводя глаз. Отмечаю, как Слава хмурится. Тоже от боли.

— Прости меня. Я не знал. Тая просто сказала, что если соберусь становиться отцом, должен буду сдать тесты. Я не собирался до тебя. А с тобой… Я не хотел создать тебе столько проблем. Причинить столько боли.

Я подозревала, что он будет винить себя, но терпеть это невыносимо. Я двигаюсь ближе. Обнимаю за шею крепко-крепко. Чувствую, как его руки в ответ оплетают мое тело.

Преодолевая сопротивление, мечу поцелуями щеки и глаза.

— Ты не виноват. Я тебя не виню. Я просто хочу, чтобы она справилась. Чтобы у нас все было хорошо.

Мы молчим и лежим в обнимку долго-долго. Мне страшно расслабить объятья. Славе, может быть, тоже.

Но перебороть желание жадно поглощать глазами его черты я тоже не могу.

Отдалившись, впиваюсь взглядом в лицо. Я соскучилась по возможности смотреть на него открыто и с любовью.

Тянусь указательным пальцем. Очерчиваю губы, от кончика до переносицы еду по носу. Повторяю галочку брови. Трогаю кончики ресниц, хотя и знаю, что нельзя. Возвращаюсь к губам. Прижимаюсь к ним. Моей подушечки касается поцелуй.

— Мне страшно было даже представить, на кого из нас она будет похожа… Все это казалось таким запретным! Счастье втроем казалось таким далеким…

Я очень близка к тому, чтобы снова свалиться в страхи. Таисия Навродская и Виктория Вишневская делают очень много, чтобы я почувствовала себя уверенней, но на сто процентов тревога все равно не уйдет. Она продолжает изнашивать уже мою сердечную мышцу.

И я уверена, Славе не нужно долго и нудно пояснять, что больше всего я боялась втянуть в это все его. Он уже понял. Оборвав меня на полуслове, притягивает к себе и крепко обнимает.

Его губы и кончик носа давят мне в затылок. Я снова забрасываю на него ногу и понимаю, что никуда уже не отпущу.

А он делает первый шаг в запретный для меня мир надежд на будущее:

— Она будет похожа на тебя, Юля.

От легкости и одновременно с этим уверенности его слов я на время немею. Слизистые мокнут, а лицевые мышцы болят и твердеют. Не хочу больше плакать. Хочу вдвоем ее ждать. Представлять. Планировать детскую…

Не поднимая голову, спрашиваю тихо в шею:

— Чей это дом, Слав?

— Твой.

Ответ бежит по позвоночнику мурашками и шуршит обезумевшей от счастья птичкой в животе. Проснулась.

Кожу покалывает. Я сама знаю, что хватит спрашивать, но сдержаться не могу. Сердце замирает, уверенность крепнет. Губы дрожат уже не от слез, а из-за улыбки. Прижимаюсь ими к солоноватой коже и уточняю:

— А твой?

— С тобой.