Глава 43

Юля

Праздник семьи Тарнавских поглощает меня с головой. Кружит и пьянит.

От меня не требуют исполнять не то, что главную, а даже особенно выдающуюся роль. Здесь не нуждаются в тамаде и заводиле. Не устраивают перекрёстные допросы.

Я ощущаю себя уютно и безопасно.

Пробую необычные блюда, смотрю по сторонам, но куда больше — на людей.

Не спрашиваю напрямую, но думаю, что у Людмилы Вячеславовны в быту много помощников. Выглядит мама Славы великолепно. Ей в жизни не дашь приближающиеся шестьдесят. Она изящная, улыбчивая, ухоженная. А еще очень интеллигентная и при этом не сказать, чтобы тихая.

В голове не укладывается: мать четверых детей! А еще владелица сети косметологических клиник. И жена успешного бизнесмена. Каждый из ее детей — самостоятельная состоявшаяся единица. Предмет гордости. Она отдала им свою красоту и свой ум, но и себе оставила.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не любоваться ею, открыв рот от восторга.

Правда такой же восторг я испытываю и от наблюдения за Славиным отцом, чья манера настолько близка с манерой сына, что я подозреваю себя в неравнодушии не только к Вячеславу Евгеньевичу, но и к его старшей на двадцать с лишним лет копии.

По новому и под новым углом я смотрю на Таю. Здесь ее Таисией Евгеньевной язык не поворачивается называть. Мама ласково зовет ее Таечка. Так же — племянники. А дети, которым явно хочется забрать себе всё ее внимание, ластятся, как котята.

Я и сейчас не рискую спросить, у кого из малышни были такие же проблемы, как у нашей со Славой крошки, но заряжаюсь оптимизмом. В обреченной на истребление генетической предрасположенностью семье просто не может быть столько детей.

Просто. Не может.

Значит, никакой обреченности нет и я тоже свою рожу.

Каждый из детей и зятьев поднимают свой бокал и говорят длинный, вдумчивый тост. Это не кажется напускным и не выглядит вынужденным. Я всех слушаю с интересом. Знакомлюсь с Тарнавскими всё лучше и лучше.

Мне же в ответ достается дозированное внимание. Мой беременный живот совершенно точно не становится главным блюдом за столом. И я не знаю, просил о такой деликатности Слава или Тарнавские решили так сами, но я всем крайне благодарна за свое спокойствие.

За весь вечер я рассказываю пару-тройку смешных историй про нас со Славой, над которыми взрослый стол громко смеется. Краснею и хихикаю, когда Майя устраивает Славе разнос за то, что учит ее жить правильно, а сам! Завязал личные отношения со своей помощницей! Студенткой! Ребенка сделал! Замуж до сих пор не взял!

Я пытаюсь спасти Славу в меру правдивым: замужем я уже была, хочу теперь в свободных походить…

Но Майю это не впечатляет, и я ее понимаю.

Старший брат завалил экзамен на эталон поведения.

Я тоже завалила.

Ну и что?

Пока тема кажется смешной, Слава подначивает Майю её развивать, когда шутки могут перейти в настоящие обиды, Людмила Вячеславовна тормозит дочку. Бережно, но твердо.

Я узнаю в Людмиле сразу всех её детей: эмоциональную Майю, сдержанную Милу, строгую Таю. Каждую из девочек: с огромным благородным сердцем. Своего упрямо-ласкового судью я тоже узнаю.

Еще узнаю, что Слава, как и все дети Людмилы Вячеславовны, играет на фортепиано. Что она коллекционирует японский фарфор, а ее муж увлекается Формулой-1 и продвинутой рыбалкой.

Меня пытаются раскрутить на рассказ о своей семье, но я даже улавливаю момент, когда это прекращается.

Людмила Вячеславовна интересуется, а что любит моя мама, я мямлю что-то, потупив взгляд, а потом перевожу его на Славу и вижу, как он медленно ведет головой из стороны в сторону, смотря на маму. Мол, не надо.

Там мы еще не разрулили.

И я благодарна им всем за то, что берегут.

Наевшиеся дети устраивают танцы. Стоит Славе встать из-за стола — облепляют его.

Он — любимец женщин всех возрастов, я уже поняла.

А наблюдая за тем, как ведет себя с племянницами, я достигаю самого настоящего пика всепоглощающей любви.

Не могу оторвать глаз. И не могу не повторять про себя раз за разом: господи, подари ее нам, пожалуйста. Подари ее нам на всю нашу с ним жизнь.

Как раз, когда я из-за стола наблюдаю за играми детей с Тарнавским, на мое плечо ложится легкое прикосновение. Я вздрагиваю. Рука тут же поглаживает.

Поднимаю взгляд — встречаюсь с глазами Людмилы Вячеславовны. Она улыбается и наклоняется, делая вид, что не замечает моих влажных глаз.

— Поможешь мне, Юленька?

— Да, конечно.

Не раздумывая, снимаю с колен салфетку и встаю. Не испытываю неловкости, когда мама Славы берет меня за руку и ведет из комнаты.

Мы оказываемся в кухне, которая выглядит, скорее, как картинка из Пинтереста, чем место для ежедневного труда. Будто угадывая мое замешательство, Людмила Вячеславовна произносит:

— Я просто очень люблю чистоту. Не зря я, все-таки, дева…

Признается, снизив голос, и с улыбкой открывает холодильник, чтобы достать оттуда огромный красиво декорированный торт.

Ставит его на стол-остров, я двигаюсь в сторону.

В кухне очень тихо с непривычки. Мои уши успели привыкнуть к веселому галдежу. И вот сейчас я отлично понимаю, о чем говорила Айка.

Посвятив себя детям, без них уже сложно. Без них уже и не хочется…

Рефлекторным движением тянусь к животу и поглаживаю.

Взгляд Людмилы Вячеславовны, которая до этого рассказывала про начинку торта, приковывают мои действия. Она замолкает, улыбается и наблюдает. Я, испытывая внутренний трепет, не торможу.

— Проснулась просто…

Поясняю, глаза Тарнавской снова поднимаются к моему лицу. Улыбка греет. У меня подкатывают сентиментальные слезы.

— Ворочается сильно?

Киваю. Колеблюсь между желанием развить разговор и страхом выглядеть неуместно. Во мне, на самом деле, скопилась тонна опыта и ощущений, которыми я хотела бы поделиться.

Сейчас учусь чем-то делиться со Славой. Чем-то — с Лизой или Айлин. Но я ведь и со Славиной мамой могу… Да?

— Она очень долго была совсем тихой. Незаметной. Крошечной. А теперь, мне кажется, отыгрывается. Так необычно…

Людмила улыбается шире.

Держала в руках тарелки, а теперь оставляет их. Вытирает, без сомнений, чистые руки о полотенце и спрашивает:

— Можно я?

Мне тут же хочется плакать. Чтобы голос не сорвался — киваю.

Украшенная сдержанным молочным лаком на ногтевых пластинах и увесистыми украшениями на фалангах длинных пальцев рука ложится на мой живот.

Сначала касается невесомо, потом прижимается плотнее. Словно по призыву, малышка уверено лупит в ладонь пяткой.

Это вызывает во мне улыбку. У Людмилы — смех. Со Славой так не получается. Он почему-то не ловит. А мама…

Мы поднимаем друг на друга взгляды и видим в них, мне кажется, одно и то же: восторг.

— И тебе привет, малыш…

Слезы всё же выступают.

Людмила это видит. Опыт четырех беременностей наверняка подсказывает, что шатает меня сильно. А опыт успешного материнства, что иногда не нужно ничего, кроме объятий.

Мама Славы заключает меня в них и гладит по спине.

От нее выражено пахнет духами, но этот аромат не раздражает. Моя мама пахнет иначе, но ощущение в этих объятьях чем-то схоже.

— У меня тоже в первую беременность очень долго не было живота, Юля. Я уже хотела хвастаться положением, даже выдувала специально, а он всё не рос и не рос…

Людмила Вячеславовна делится со мной опытом, который совсем не похож на мой, но я всё равно чувствую нашу с ней близость. И рядом с этим — стыд.

— Я Славе не сразу сказала, но это не потому, что я ужасная или что не люблю его… Я люблю. Очень. — Может с этого начинать не стоило бы, но я не сдерживаюсь. Как бы там ни было, меня мучает вопрос, кем я выгляжу в глазах его родни.

Поглаживания по моей спине не прекращаются. Объятья остаются все такими же греющими. Я даже чувствую, как мне в волосы ветерком дует тихая усмешка.

— Я о таком даже не думала, Юля. Я про вас знаю наверняка не всё. И не должна знать всё. Это нормально. Вы помирились — это главное. Мы очень за вас болели… И очень вас ждали.

Моя нижняя губа начинает подрагивать. Я окончательно осознаю, что защищая всех и вся от возможной трагедии, я лишала и себя, и своего ребенка, жизненно необходимой нам с ней поддержки.

Проходит несколько молчаливых секунд, и Людмила Вячеславовна, разомкнув объятья, съезжает ладонями по моим плечам и берет за руки. Гладит кожу и смотрит в лицо.

— Мне, если честно, помощь с тортом не нужна, но я хотела сказать тебе спасибо. И попросить… Если можешь, Юль… Не вини Славу. Если надо кого-то винить — лучше меня.

От этих слов глаза увеличиваются уже у меня. А у Людмилы, я вижу, сквозь радушие и радость проступает мольба.

Я мотаю головой, потому что это глупости. Она опять улыбается.

— Ты не торопись, Юль. — Сжимает мои пальцы крепче. Мне кажется, и сама храбрится. От одной только мысли об этом по коже бегут мурашки. Я подчиняюсь и не тороплюсь. — У меня четверо детей, Юленька, но беременна я была пять раз.

Я моментально каменею. А мама Славы мягко улыбается.

— Об этом не знают дети, кроме Таечки. Но между ней и Славой был еще один малыш. С пороком. Тогда всё было совсем не так развито, как сейчас. Я думала, что ношу абсолютно здорового ребенка, но он замер на двадцать второй неделе.

Шаблонное «мне жаль» никак не получается вытолкнуть из себя. Кому, как не мне, знать, что эти слова не помогают.

Приехав сегодня в гости, я в какой-то степени сильно душевно обнажилась, и сейчас вижу на лице Людмилы свои же эмоции. Неловкость. Боль. Страх. И надежду, что со всем этим примут.

— Я никому не рассказывала. Я даже рада была, что не успела растрезвонить. Это был нас с Женей секрет. После мне было очень страшно. Если бы не Тая, я, возможно, и не выдержала бы. Но я решилась на Славу и ни о чем ни разу не пожалела. Потом я решилась на Милу… Потом на Майю… Строить семью с Тарнавскими — совсем не просто, Юля. Но поверь… Потом не жалеешь. — Ее улыбка становится еще более мягкой. Я чувствую себя наполненной — пережитой болью, выстроенным счастьем, чужой слабостью и чужой силой.

Пока у меня на душе — полный сумбур, Людмила делает глубокий вдох и склоняет голову к плечу, продолжая нежно гладить мои ладони.

— Когда Тае было шестнадцать, она нашла мой дневник. У меня рука не поднялась его выбросить. Мне надо было выписаться тогда. Она всё узнала. Я попросила ее не говорить никому. Своим детям я просто объясняю, что к этому нужно быть внимательными. Я надеялась, Тая забудет, а она решила, что будет помогать таким, как я.

Перед моими глазами снова становится увешанная грамотами и сертификатами стена в кабинете детского кардиохирурга Таисии Евгеньевны Навродской. Мир оказывается еще более красочным, чем я представляла.

— Мне очень повезло, что мне посоветовали Таисию… И что она согласилась меня принять…

— Она никогда не отказывается, Юля. Я горжусь каждым своим ребенком, но сейчас хочу, чтобы ты знала: у тебя. Всё. Будет. Хорошо. — Людмила обещает, покачивая мои руки на каждом уверенно произнесенном слове. Я физически чувствую, как в груди становится больше места. — У меня тогда не было Таечки. У тебя Таечка есть.

Я немею сразу и от боли и от трепета. Я больше всего на свете боюсь заиметь такой дневник. Но сказать в ответ толком ничего не могу. Только пищу:

— Спасибо.

Людмила Вячеславовна улыбается, тянется к моему лбу и прижимается губами.

Дальше — снова занимается тортом. Как ни в чем не бывало, делится со мной рассказом о том, как любит своих громких внуков, а я не могу пошевелиться. Так и стою, смотря на нее, пока в дверном проеме не показывается высокий силуэт. Это Слава.

Он падает плечом на косяк и сплетает руки на груди.

Хмурится, когда поднимаю на него глаза. В них слезы, но стирать уже поздно.

— У вас тут всё хорошо?

Я запоздало понимаю, что он пришел, потому что заботится. Вряд ли думает, что мама способна сделать мне плохо, но это не значит, что я не способна себя опять накрутить.

Людмила Вячеславовна берет в руки торт, развернувшись, несет его к сыну. Передает, потом только отвечает:

— Да. У нас всё отлично. Ждем еще одну сентябрьскую деву! Правда, Юля?

Оглядывается. Светится уверенностью для меня. И мне становится стыдно быть размазней на фоне всех этих людей. Я решаю, что буду одной из них. Сильной Тарнавской.

Расправляю плечи, широко улыбаюсь и уверено киваю.

— Да. У нас все отлично, Слав.

Ждем еще одну сентябрьскую деву.