Глава 45

Юля

— Я это в машину несу? — Слава окидывает взглядом две мои сумки. Я в своей глубоко беременной голове снова пытаюсь сверить их содержимое со списком, но получается плохо. Волнуюсь.

Но и пофиг. Если мы что-то забыли — Слава довезет. Не на Марс же эвакуируемся.

— Ага, — уже месяц как мой муж кивает, берет сумки и выходит из нашего с ним дома. А я, оставшись наедине с собой, делаю быстрое дыхательное упражнение, чтобы погасить накатывающие страхи.

Глажу живот и окидываю взглядом гостиную, к которой чертовски привыкла, и в которую какое-то время не вернусь.

На завтра стоит наша с крошкой ПДР. Сентябрьская дева на подходе.

Завтра в полдень нас станет уже трое. Я не чувствую боли. У меня не отходили воды и не начинались схватки. У меня будет плановое кесарево сечение, но это все не мешает моим пальцам мелко подрагивать, когда приподнимаю руку и смотрю на них.

Потом — в окно. Как Слава ставит сумки в багажник. Только не захлопывает тут же, и не спешит назад, а стоит и смотрит в пустоту несколько бесконечных секунд.

Ты тоже волнуешься, да? И в этом мы тоже одинаковые.

Конечно, я сказала ему «да». Сколько бы раз он ни звал меня замуж — мой ответ всегда будет неизменным. Я согласна.

Мы поженились без праздника и даже никому не сказав. Камень преткновения все тот же: прежде, чем чему-то радоваться, мы должны родить. И мои родители…

Нехватку мамы рядом я все острее и острее ощущаю с тем, как приближается мое материнство. То и дело тянет позвонить ей и просто во всем признаться. Нам по-любому будет больно. Если все будет ужасно — я все равно не скрою. Но духу все же не хватает.

Без Славы я не справилась бы. С ним намного легче.

Я его люблю. Он любит нас. Носит на работе обручальное кольцо, а я ношу его фамилию. Сменив девичью трижды, я наконец-то Тарнавская. Жизнь очень непредсказуема.

Вздрагиваю, слыша хлопок двери. Слава вернулся.

Заходит в гостиную и вместе с ним в гостиную заходит еще один скрытый мандраж. Судья старается держаться изо всех сил, но я не самообманываюсь: сложные мысли роятся не только в моей голове. Я вполне допускаю, что он и о перспективах наших знает больше, чем знаю я, но не спрашиваю.

Мне много-много-много-много раз повторили, что с ней всё будет хорошо. Я верю.

Слава подходит ко мне, впиваясь взглядом в глаза.

— Готова, Юль?

Киваю.

Он протягивает мне руку, я вкладываю в нее свою ладонь. А потом понимаю, что этого мне мало.

Делаю шаг вперед и крепко его обнимаю. Слава меня в ответ. Нежно, но заменяя собой ось земли.

Вжимается носом мне в висок. Между нами — доверие и дочка.

— Только ты не волнуйся, хорошо? — Прошу его, зная, что бессмысленно. Он целует меня туда же. Придерживает за подбородок и смотрит в глаза:

— Мы с тобой потом напьемся. Через годик. Хорошо?

И нам вообще не до смеху, если честно, но я не могу удержаться. Смеюсь. Привстав на носочки, целую мужа в губы. И обещаю:

— Хорошо.

* * *

Попав в палату, я обустраиваюсь самостоятельно (Слава сразу же уезжает в суд). Снимаю обзор своих временных апартаментов, чтобы скинуть потом Лизе, Айлин, Майе, а еще Людмиле Вячеславовне.

У меня язык не повернулся бы сказать, что мы со свекровью подружились. Всё же слишком нагло надеяться на дружбу с женщиной, чей жизненный опыт превосходит мой в три раза. Но она стала для меня важной опорой. Точкой доверия.

Мы вместе выбирали коляску. Я задавала ей осторожные вопросы из опыта. Она искренне радовалась новости о том, что мы со Славой наконец-то женаты.

А теперь хвалит мою роскошную палату, уточняет, заказала ли я себе обед и ужин. Удобная ли кровать. Вежливо ли ведут себя медсестры.

Мне, если честно, даже неловко из-за того, насколько тут всё комфортно и продуманно. С другой стороны, я очень благодарна всем-всем-всем, что имею возможность рожать вот так.

У меня берут финальные анализы. Делают замеры. Часто заходят спросить, всё ли хорошо.

Вечером проведывает моя акушер-гинеколог и отдельно — Таисия Навродская.

Я продолжаю смотреть на нее исключительно снизу-вверх, хотя мы почти одного роста. Но все равно на неё — как на божество. Я готова ставить за ее здоровье свечки во всех храмах каждый божий день, только чтобы всё прошло хорошо.

Она ведет себя по-деловому, но я улавливаю полутона чуткости.

— Ты готова, Юль? — Таисия спрашивает, я уверено киваю, вызывая улыбку.

— Это значит «нет»?

— Ни черта!!! — И мы вдвоем смеемся. Я критически нуждаюсь в объятьях, и пусть это совершенно точно не предвидится протоколом, но Тая меня обнимает.

— Слава вечером приедет. И завтра… — Это уже говорит не столько врач, сколько сестра. Я его сестер уже и сама очень-очень люблю. Они друг за друга горой. Теперь и за нас, получается.

— Я сказала ему, что не надо. Мы сами…

Когда Слава впервые сообщил, что будет присутствовать при родах, я восприняла это как неудачную шутку. Никогда не была одной из тех девушек, которые мечтают о партнерских родах. Но, как оказалось, Тарнавский не шутил. Я долго отказывалась. Он злился. Пытался снова. Я снова отказывалась.

А потом поняла, что может быть так ему будет легче. И если уж я так много скрыла, то неужели не могу пойти на маленькую уступку?

Не просто могу, а должна.

Мы не проходили никакие курсы, так как в этом нет нужды.

У нас будет кесарево. Я не буду кричать, стонать, умирать от боли. Со мной не надо дышать в унисон. Но это не значит, что не буду крепко-крепко цепляться за его руку.

— Мы с Викой уже разрешили, Юля. Он умеет уговаривать.

Полушутка его старшей сестры отзывается в моем сердце трепетом и гордостью.

Да. Умеет.

Ночью перед родами я сплю не очень-то хорошо. В палате комфортно. Не холодно, не жарко. Продумано до мелочей. Но я привыкла спать со Славой и без его глубокого дыхания уже не спится. А еще в голове роятся мысли.

Мы так и не придумали ей имя. Раньше я откладывала одна. Теперь делаем это в унисон.

И вот я всю ночь кручу-кручу-кручу… И ни одно не подходит. Это знак о чем?

Наступление утра мне кажется великим облегчением.

Мандраж — торжественным.

Слава приезжает рано. Мы подписываем согласие на операцию и я отдельно — на участие партнера. Судья очень собран. Он уже не шутит. Не улыбается. Напоминает мне сжавшуюся на максимум пружину. И я, к сожалению, никак не смогу сейчас его расслабить.

Киваю в ответ на сдержанное: «спасибо», как будто всё еще могла ему отказать и не взять собой.

Мы готовимся порознь и по-разному. Где-то там Славе делают инструктаж и дают халат с вроде как смешной шапочкой, над которой я вообще не смогла бы посмеяться.

Мне измеряют давление, готовят место разреза. Вводят эпидуральную анестезию, погружая в новый мир половинчатых ощущений.

Своей слабой стороной я бы, может, и хотела попросить общий наркоз, но страх потом проснуться в новом страшном мире без нее слишком высок. Мы всё пройдем вместе. Я ее не брошу.

Я остаюсь в сознании. Для нас с птичкой готовят операционную.

Вид собственного живота загорожен ширмой. Я внимательно слежу за передвижением по светлой комнате Виктории Викторовны, ее ассистента, анестезиолога, неонатолога, Таи и медсестры. С одной стороны, мне кажется врачей многовато и это должно бы разбудить тревогу, но я убеждаю себя мыслить позитивно. Мы в безопасности настолько, насколько это в принципе возможно.

Пальцы Славы в моих тоже подрагивают.

— Показатели хорошие, приступаем. — Виктория Викторовна командует, я поворачиваю голову и смотрю на мужа. Пытаюсь улыбнуться. Он не может.

А я сказать не могу, но губами вышептываю:

— Всё будет хорошо.

Дальше — закрываю глаза и вжимаюсь затылком в мягкий подголовник.

Ничего не слышу и не чувствую, кроме собственного сердцебиения и звона медицинских инструментов, а еще монотонного писка и редких слов.

Меня предупредили, что операция длится от получаса, но самые нервные — первые пятнадцать минут.

Виктория Викторовна обещала, что сделает мне очень аккуратный маленький шрамик, но сейчас настолько похуй! Хоть вдоль меня разрежьте, только ее достаньте правильно, пожалуйста.

Я понимаю, что ширма бережет мои нервы и нервы Славы, но возможно, даже не против была бы контролировать лучше. То и дело тянет поднять голову и присмотреться повнимательней.

Из коротких обменов фразами я понимаю, что все идет по плану.

Только тревога все равно с каждой секундой звенит все сильнее. Яснее. Ярче.

— Разрез есть… Достаем…

Услышав это, не могу вовремя вдохнуть.

Физически я не способна сейчас ощущать ничего, но дыхание сбивается, глаза моментально мокнут.

Я вижу сквозь полупрозрачную ширму только ее тень, но все равно мой мир по щелчку меняется.

Он уже не тот.

Я пересмотрела миллион и одно видео о том, как происходят роды через кесарево. Я знаю процедуру на зубок. И что дальше должно быть я тоже знаю.

Воздух должен заполнить громкий детский крик. Это база.

Я поднимаю голову и вижу ее яснее. Совсем маленькая. Такая синенькая…

Дальше — как врачи переглядываются.

— Пуповина.

Нас с ней разделяют. Внутренняя дрожь выходит наружу.

Я отпускаю пальцы Славы и захлебываюсь страхом, потому что мы приходим в этот мир с громким криком. Никто не знает, таким образом мы обозначаем жажду жить, страх, отчаянье или нетерпение. Но именно детский крик значит, что жизнь начинается.

А моя операционная звенит тишиной.

В ней продолжает пищать аппаратура. А я глохну от отчаянья.

— Она не кричит… — Это слышу не только я, но только я с этим жить не смогу. — Слава, она не кричит. Слава…

Поворачиваю голову к нему, но лица из-за слез не вижу.

Если бы всё было хорошо, моего ребенка мне уже показали бы. Она уже лежала бы у меня на груди. Но вместо этого вокруг начинается суета.

Мне надо держать себя в руках, но я просто не могу. Пытаюсь подняться. Плечами к кушетке прижимает медсестра.

Слава встает. Делает несколько шагов, но и ему нашу дочку тоже не дают.

Я только вижу, как он ухватывает за локоть сестру. Держит. Смотрит в глаза. И она смотрит в ответ.

— Слав, не дури…

— Тая… — наверное, это в первый и последний раз на моей памяти его голос ломается. — Пожалуйста…

Я как будто со стороны слышу свои громкие всхлипы, которые совершенно точно не заменят всхлипы ребенка.

Таисия быстро кивает и мажет по мне взглядом, чтобы потом снова впиться в Славу.

— Будь с Юлей. Я все сделаю. — И пробирающим до костей голосом рвано командует: — В операционную. Быстро.