Глава 46

Вячеслав

Я снова несусь в ее город. И снова на душе при этом полный раздрай.

Юля не знает. Не знает никто. Но я чувствую, что надо. Давно надо было, а теперь вариантов больше нет.

Я не могу назвать себя даже не сверх, а хотя бы в меру осторожным человеком, но сейчас даже сам себя удивляю. Мне сегодня точно разбиться нельзя, но я несусь, выжимая максимум из тачки и собственной концентрации. Машин на трассе очень мало. Возможно, в этом состоит мое спасение.

Обычно к утреннему кофе везут эклеры, но я без ничего. С покаянием и новостью.

Хочу я того или нет, но в голове крутится все произошедшее с нами за эти полтора года. А может быть не за полтора, а за почти десять лет.

Мы же давно знакомы. С ней. С ее семьей. А теперь, получается, семья у нас на всех одна. Одно счастье. Одно горе. И хотим мы того или нет, всем придется делиться.

Я знаю, что в прошлый раз должен был подняться, представиться, объясниться, руки ее попросить, а не сдернуть из квартиры, оставив за ней все оправдания: до нашего с ней отъезда. И после тоже.

И я даже не буду обелять себя обстоятельствами. Как бы там ни было, первопричина всех ее бед во мне. И с этим как-то надо жить.

Мои чувства в моменте очень похожи на те, когда Тая сказала, что Юля беременна. И дальше — кирпич за кирпичом на голову летела куча осознаний, страхов, вопросов, которые даже задать ей нельзя.

В разное время мы с Юлей одинаково друг друга запутали. Наша забота вылезла боком.

Но всё это — в прошлом. Сейчас у нас совсем другая жизнь.

Юля еще в больнице. Выписка — через три дня. Я приезжал вчера вечером, но какие на завтра планы не сказал. Просто, что в первой половине дня буду занят.

Заезжаю во двор, в котором бывал несколько раз. Здесь быстро находится место для машины. Мне бы радоваться такой удаче, но я немного трушу, если честно. Не хватило времени в голове всё сложить. С удовольствием попетлял бы по кварталам. Потом прошелся бы… Но дело в том, что это не поможет.

Я отлично понимаю Юлю в ее готовности до последнего всё скрывать. Мне тоже легче держать внутри, чем делиться. Так кажется, что ситуацию легче контролировать. Хотя по факту… Нет. Так просто камнем лежит на душе еще и ложь недосказанности.

Направляясь к подъезду, невпопад представляю, как она привозила родителям Илью. Моего для нее избранника. И я не сомневаюсь, что малой отыграл отлично. Он вообще пацан отличный. Но это не значит, что у нее сердце не обливалось кровью. Что глаза не плакали. Что болело меньше…

Сейчас Юля в моей голове еще более беззащитная, чем обычно. Мне страшно ей в глаза смотреть. Страшно обнять и сломать.

Мы, определенно, поменялись. Тот день нас изменил.

Восемнадцатое сентября. Отныне и навеки.

Набираю на домофоне номер квартиры. Слышу искаженное связью старого аппарата взволнованное:

— Да?

— Добрый день, Марина Витальевна, меня зовут Вячеслав. Вячеслав Тарнавский, может помните? Адвокат когда-то. Я могу подняться? Хотел поговорить с вами.

Не жду моментальной радости. Вообще радости, если честно, не жду.

Чувствую даже через этажи смятение. Замешательство. Сомнения…

— Помню, конечно, Вячеслав… Вы сейчас судья… Моя дочка у вас работала.

— Да. Юля у меня работала.

Снова молчок. И пока что в квартиру меня не пускают. Я и такой вариант тоже допускал. Но почему-то кажется, что дождусь.

Уверен: у родителей Юли скопилось очень много вопросов, хотя бы на часть из которых отвечу я.

После затянувшейся паузы я слышу глубокий вдох. Шебуршение.

— Поднимайтесь, Вячеслав. Пожалуйста.

Домофон пищит противно и ни черта не гостеприимно. Я дергаю дверь и подхожу к старому лифту.

Он с толчком несет меня на восьмой этаж. Выйдя, я сразу же встречаюсь взглядом с глазами.

Марина Витальевна ждет меня в приоткрытой двери. Скользит взглядом от носков кед по джинсам, водолазке и до макушки. Я знаю, что изменился за эти годы. Она тоже изменилась.

— Добрый день, Марина, давно не виделись.

— Да. Очень давно, — ее глаза концентрируются на моем лице и я жестоко узнаю в ней свою Юлю. Чувство долга становится еще ощутимей. В принципе все чувства заостряются. — Проходите, Вячеслав.

— Спасибо.

* * *

Я не рассчитывал на гостеприимство, но меня усаживают на кухне, готовят ароматный кофе и ставят перед носом вазу со свежим печеньем.

Я молчу о том, что сейчас еда в горло не лезет. По лицам переглядывающихся родителей Юли понимаю, что им тоже.

Чего от них может хотеть бывший адвокат, занесший когда-то взятку судье с прокурором, чтобы их сын не сел?

Чего от них может хотеть бывший работодатель дочери, чья жизнь стала совсем далекой, наполненной волнительными тайнами и непонятной?

Очевидно, ничего хорошо.

Отец Юли садится наискось от меня. Мама — напротив. Женщина сильно сжимает пальцы в кулаки, а я неожиданно даже для себя усмехаюсь. Неуместно. Тупо. Стыдно.

С губ рвется: вы стали бабушкой, представляете? А я отцом.

И я молчу.

Беру себя в руки, прокашливаюсь, поднимаю взгляд к лицу и обещаю себе, что сохраню самообладание от и до. Отвечу на все вопросы. Всё расскажу.

За себя. За нее. За нас.

— С Юлей что-то случилось? — Голос женщины дрожит. В глазах выступают слезы. Поверх ее пальцев ложатся мужские.

— Нет. Точнее да. Очень много всего случилось. Но ничего непоправимого.

— Вячеслав… Вы не понимаете… Мы видим, что с ней что-то происходит. Мы понимаем, что это как-то связано с вами… Но мы не знаем, что нам делать! Юля всегда была очень хорошим ребенком. Выросла честной, смелой, умной девочкой… А в последний год… Она тайком вышла замуж… Об этом писали в газетах… И о вас писали… Она привезла нам этого парня, она миллион раз повторила, что счастлива, но я же знаю ее! Я же видела ее глаза!!!

Я внимательно вслушиваюсь не столько в слова, сколько в тон Юлиной матери. И понимаю, что родительство — это пиздец как сложно. Это где-то между не сойти с ума от страха за ребенка и не задавить своими страхами его.

Я не знаю, как люди это вывозят. Я каждый день с ума схожу.

Но сейчас речь о другом. И здесь я не для того, чтобы своим делиться. Я привез новость. Мне кажется, хорошую.

— Юля вышла замуж, потому что об этом попросил я. — Произношу и делаю паузу. Таких будет еще много. Всё, что я планирую рассказать, не так-то просто переварить.

Марина смотрит на меня, а потом поворачивает голову к мужу. Они одновременно сглатывают. Я думаю, что сам себя уже спустил бы по лестничной клетке.

— В смысле, вы попросили? — Ее отец хмурит брови и тянется ко лбу. Трет. Снова смотрит на меня — я понимаю, что топтаться по нервам этих людей нельзя.

— Я приехал, чтобы по возможности всё объяснить. Если вы сможете меня выслушать — это будет с вашей стороны очень благородно. Я буду очень благодарен.

— Просто скажите нам, Слава, с Юлей все хорошо? — Мой взгляд быстро перескакивает на лицо взволнованной Марины. Я вдруг понимаю, что испортил им не только утренний кофе. Я их дочке почти жизнь испортил. Меня спасает только это «почти».

— Да. С Юлей всё хорошо. Она сейчас… — Не могу сказать «в роддоме». Она тоже не смогла бы. Поэтому откладывала до последнего.

Зайдя в тупик, встряхиваю головой и возвращаюсь к лицу ее матери.

— Если позволите, я начну с начала. Вы, наверное, знаете, что я преподаю в университете, в котором Юля училась. Я заметил ее еще на одной из первых пар, когда она слушала мой курс…

* * *

Мне не сложно вычитывать несколько раз в неделю лекции по полтора часа. Мне не сложно выстраивать в логическую цепочку дохуя сложные юридические конструкции, выплетая из них не худшие судебные решения.

Я тот еще нехуевый словоблуд.

Но сейчас строить предложения мне сложно как никогда.

Со стороны многое в нашей с Юлей истории звучит дико. И я вижу, как меняются выражения на лицах ее родителей. Марина бледнеет. Не всегда справляется с дыханием. Александр достает сигареты. Я бы тоже достал, но пообещал себе, что бросаю.

Через год мы с Юлькой напьемся, а пока — ни-ни.

Я провожу Юлиных родителей за руку сквозь реальность, в которой помимо собственной воли оказалась их дочка. Я не погружаю их в детали, которые Юля в жизни не упомянула бы, но очертаний общей канвы достаточно, чтобы возненавидеть меня и выгнать из дому.

Мне кажется, несколько раз это почти случается. Но сложность жизни в этом неоднозначном мире кроется в том, что мы редко можем себе позволить быть радикальными. Белая и черная полярности слишком далеки, а излишняя категоричность лишает счастья просто жить.

Я заканчиваю свой рассказ самым важным:

— Мы с Юлей расписались. И две недели назад у вас внучка родилась, Марина. Очень похожа на Юлю.

Дрожащие женские пальцы тянутся ко рту. Я вижу, как глаза наполняются слезами. Марина качает головой. Смотрит на мужа. Потом на меня.

— У них всё хорошо? У Юли и… Малышки?

Теперь уже мне приходится отводить взгляд, потому что ответить «да» не дают стоящие в ушах звуки. Писк аппаратуры, Юлины отчаянные слезы. Вид нашей дочки в боксе с множеством трубок.

Мы продолжаем жить, зависнув над обрывом. Но мы живем и это главное.

— Состояние уже стабильное. До конца недели нам обещали выписку. Если всё будет хорошо.

Мама Юли кивает, резко встает и начинает суетиться.

— Так… Мне надо…

Хватает с ручки духовки полотенце и вытирает сухие руки. Блуждает взглядом по кухонной поверхности. Выстреливает в мужа:

— Саш, нам надо… Нам надо собрать что-то. Да же? Я на работу позвоню… И ты звони…

Я тоже встаю. Подозреваю, в моих прикосновениях тут не нуждаются, но все равно торможу эмоциональную женскую суету, сжимая дрожащие плечи. Смотрю в лицо.

Меня то и дело флешбеками отбрасывает во время, когда эта же женщина точно так же волновалась за другого своего ребенка. Точно так же ничего не могла сделать. И готова была сделать всё.

— Ничего не надо собирать, Марина. Если вы можете — будьте послезавтра. Я отправлю за вами машину. У нас есть, где жить. Ничего не надо. Просто будьте, хорошо?

Марина не кивает. Смотрит на меня и сердце в клочья рвет. Переживает внутри всё то, что переживала ее дочь.

Взрослые глаза наполняются слезами. Она их смахивает. Прокашливается…

— Вы не понимаете, Слава… Мы дочку проворонили… Мы внучку проворонили…

Я не думаю, что достоин ее доверия, что передо мной нужно каяться, но, возможно, я привез им не столько шок, сколько облегчение. Долгожданное понимание.

Дыхание женщины становится все более частым. Достигает пика и задерживается. Марина шумно выдыхает и, взяв себя в руки, смотрит мне в лицо, немного хмурясь.

— Юля мне звонила… Давно… Еще прошлым летом. Спрашивала, правда ли, что вы взяли часть денег, которые мы тогда… Мы тогда передавали, чтобы дело закрыли…

Я уверен, это — далеко не главное, что сейчас беспокоит Юлину маму, но ей нужно сложить в голове всё услышанное и увиденное. И важен в этом деле каждый пазл.

— Это вы ей всё рассказали?

— Нет. Юле сказал не я. Но когда она спросила — я ответил честно.

Марина кивает много-много-много раз, уводит глаза в сторону и долго смотрит на холодильник.

— Я так боялась упустить ребенка… Так тряслась над Владькой… А в итоге, получается, упустила Юлю? — Когда снова смотрит на меня, ее взгляд полнится вины. Я отпускаю плечи. Уверен, уйду — они будут переживать вдвоем куда более искренне. При мне совсем искренне нельзя. Я чужой. Мои слова — тревожны. Мое присутствие пугает. Но я не жалею, что приехал.

И пусть сделать могу не много, но пытаюсь для всех.

— Вы ее не упустили, Марина. Вы воспитали ее преданной и смелой. Она пыталась уберечь всех нас за свой счет. Если можете простить нас за это — простите.

* * *

Юля

Вся палата заставлена корзинами с цветами. На креслах сидят мягкие игрушки.

Мне даже не верится, но на все это вот сейчас я могу смотреть спокойно.

Первые дни после рождения нашей со Славой дочки растянулись в мучительную вечности. Я умирала от секунды к секунде. Я превратилась в один большой страх. Я пыталась верить, но у меня не получалось.

Таисия сделала нашей малышке операцию. Все прошло успешно, но это не значит, что страх ушел. Дальше — решающие часы, решающие дни. Первые самостоятельные вдохи — под мои молитвы. Бессонные ночи и ее скачущие показатели.

Белый Слава. Напряженная тишина в личных сообщениях. Потому что даже те, кто знал, поздравлять не спешат.

Мы все боимся.

И все ждем.

И только во вторник утром Тая сказала, что сегодня нас выписывают.

Я не смогла бы оставить дочку, поэтому прожила в палате все эти три недели. Самые страшные в моей жизни недели, в которые произошли и самые прекрасные моменты тоже.

Первое прикосновение к ее коже. Первый вдох с запахом младенческой сладости. Первое кормление. Я первой передала ее в руки Славе. Я видела, что он боится и не верит. А еще как сильно любит — меня и ее.

Как раньше у нас больше никогда и ничего не будет. В наших жизнях теперь неснимаемая ответственность, которую зовут Таечка.

И вот сейчас ее пакуют в розовый конверт, чтобы наша выписка выглядела так же торжественно, как те, которые я видела в соцсетях.

Теперь я уверена, что среди них тоже были женщины, которые, как и я, пережили утомительные и подчас безнадежные дни и недели. Горькие слезы. Огромные страхи. Но все это мамы оставляют себе, а своим детям дарят только любовь.

— Смотри, какая красавица вышла! — В палату без стука заходит медсестра-Алена. Мы с ней сдружились за это время. Она заносит пухлый конверт с булочкой-Тарнавской. У меня тут же грудная клетка набивается сахарной ватой. Я не могу не улыбаться, разворачиваюсь и протягиваю к ней руки.

Дочка спит, сладко причмокивая пухлыми губками. Из-под чепчика выглядывает рыженький пушок.

Слава угадал: Тая похожа на меня. Но это пока. Я уверена: мы еще миллион раз удивимся, насколько она будет меняться.

Расти. Взрослеть. Причинять нам невероятное множество счастья и становиться причиной огромного количества слез.

Но слезы меня не пугают. Сложности тоже.

Просто бог нас услышал. Дал ее нам. Спасибо.

— За вторым к нам приходите, Юля, — улыбаюсь в ответ на приглашение Алены, но ответить, что мы непременно, не успеваю. В палату после короткого стука заходит Слава.

За ним в эти дни я наблюдала почти так же пристально, как за Таей. Сейчас он тоже выглядит озадаченным. Я уверена — плохо спит. Мало ест. Позавчера уезжал куда-то почти на целый день. Вернулся изможденным и еще более молчаливым, чем обычно.

Но я амбициозно планирую нормализовать судейский быт, вернувшись домой.

Нам с Таей прописали обычный младенческий режим за исключением некоторых нюансов. Но важно, что операция прошла хорошо. Восстановление тоже. Сердечко работает, как положено. Кричит моя крошка ничем не хуже других. И это само по себе огромное счастье.

— Привет, — я подставляю губы под поцелуй, размазывая по губам мужа блеск. Он тут же взглядом впивается в Таю. Передаю сверток отцу в руки и глажу его висок, несколько секунд изучая лицо.

Эти недели не дались нам легко. Уверена, седые волоски друг у друга мы еще пересчитаем. Но сейчас я просто жду, когда он оторвется от дочки хотя бы на секунду. Посмотрит на меня.

Улыбаюсь.

— Привет. Я тебя люблю.

— И я тебя, Юлька. Готовы уже?

Киваю, окидывая взглядом комнату напоследок.

— Только я не знаю, что делать со всем этим. Мы же домой не повезем…

— Я потом попрошу, если хочешь. Пока ничего. Там на улице уже…

— Ждут?

Слава несколько секунд блуждает по моему лицу, а потом кивает.

Я знаю, что ждут, но выглянуть из окна не смогла. Мандраж жуткий.

Как бы я ни хорохорилась, очень волнительно покидать стены больницы, где вокруг нас с Таечкой столько медиков. Всегда под рукой помощь.

С другой стороны, дочке предстоит преодолевать страх за страхом. Ползать. Ходить. Бежать. Садиться на велосипед. Нырять дельфинчиком, как ее папа… Идти в школу. Поступать в университет. Влюбляться.

Зачем ей мать-трусиха, правда же?

Мы со Славой тоже готовы делать свои первые самостоятельные родительские шаги.

Но кроме этого еще меня мучает мама. Я не говорила об этом Славе, но хотела бы…

Ладно. Неважно.

Прокашливаюсь и беру с кресла сумочку.

Мы выходим из палаты под руку.

Принимаем пожелания и поздравления от персонала. Спускаемся в украшенный специально для торжественных выписок холл, но фото здесь я не хочу, меня невидимым тросом тянет на улицу. Нетерпение ноет в груди и рассыпается мурашками по рукам.

Ее еще никто не видел. Только Таисия.

Никто не знает, как мы назвали дочку.

Мы выходим из здания и воздух взрывается громкими многоголосыми улюлюканьями.

Одной семьи Тарнавских достаточно, чтобы заглушить звук дороги.

Я не собиралась плакать, но сдержаться — выше моих сил. Одновременно улыбаюсь и всхлипываю.

Здесь столько дорогих нам людей! Я вижу Лизу с двухметровым Ярославом в яркой розовой толстовке, Айку с дочками и даже хмурым мужем. К нам навстречу идут Евгений и Людмила Тарнавские. Дети галдят, прыгают и дергают целые гроздья розовых шариков.

И я прекрасно понимаю, что главный праздник сегодня не у меня, но именно на себе чувствую пристальный взгляд. Чувствую… Чувствую… Чувствую…

А потом поворачиваю голову в сторону и замираю.

Оглядываюсь и выдыхаю пораженное:

— Слав…

По ответному серьезному взгляду мужа понимаю, что он не удивлен.

Слез становится еще больше. Нежности — бесконечно.

Это мне подарок? Я его даже загадать боялась. Слишком сокровенно.

— Они были очень рады, что мы их пригласили, Юля. Познакомь…

Слава передает мне дочку. Целует в губы и легким шлепком по попе командует:

— Беги.

Сам спускается по ступенькам, жестом прося всех немного притормозить. А мне навстречу, ускоряясь от шага к шагу, идет сбывшаяся мечта.

Нас с дочкой встречает мама.