Глава 6

Юля

Окончательный выбор врача, которому я доверю наблюдение своей беременности, было сделать довольно просто и невыносимо сложно одновременно.

Меня достаточно было всего лишь не склонять к аборту и гарантировать конфиденциальность.

Гинеколог Тамилла Артуровна Балашова сообщила о такой возможности вскользь. Несколько секунд смотрела в глаза после моего надрывно-требовательного: «нет. Спасибо», а кивнув, сказала: «хорошо. Тогда работаем, Юлия. Слушаемся меня и верим в лучшее».

Я верю. Что еще мне остается?

Тамилла Артуровна определила частоту наших встреч не реже раза в две недели. И вот сейчас я лежу на кушетке, стараясь не нервничать сверх меры, хотя это и чертовски тяжело.

Голый живот холодит гель. Я краем глаза слежу за тем, как Тамилла готовит датчик и настраивает аппарат.

— Когда патология была диагностирована? — Спрашивает спокойно-бесцветным голосом, который меня пугает до колик. Хотя сейчас меня пугает всё.

Я не могу побороть паническое желание поскорее отсюда уйди. Мне кажется, малышке тоже не нравятся все эти визиты. Но что поделать?

— На первом скрининге. — Отвечаю и прокашливаюсь, потому что хриплю.

Немного ерзаю на кушетке и зачем-то закусываю нижнюю губу, когда датчик ощутимо прижимается к коже.

Тамилла никак не реагирует на мой ответ. Ведет по животу и смотрит внимательно на экран.

Возможно, я дура, но внутри зреет непобедимое желание отвлечь ее и не дать заметить еще какую-то патологию, если она вдруг есть. Мне все равно. Сейчас я верю, что мой ребенок будет самым лучшим. Только отпустите нас домой.

— А то, что живот маленький, это…

Доктор не отрывается от экрана, к моему огромному сожалению, но отмахивается более чем уверено.

Я и сама знаю, что отсутствие выпуклого живота на моем сроке — это одна из вариаций нормы. И это не мешает моей малышке преображаться из авокадо в манго. Наверное, только поэтому и спрашиваю. Хочу слышать, что хотя бы что-то с нами нормально.

— Так бывает. Это никак не связано с возможными осложнениями. И никак на них не влияют.

Киваю. Врач продолжает водить, а я кусать губы.

Вопрос: «а что влияет?» крутится в голове все это время. Я знаю, кажется, все существующие и предполагаемые факторы, которые способны повлиять. И находя в себе намек хотя бы на что-то — сразу тону в чувстве вины.

— Как самочувствие, Юлия?

Хмурюсь. Мне не хватает коммуникации в процессе осмотра. Тревожность скачет по пиковым значениям. В каждом вопросе ищу загвоздку.

— Самочувствие… Нормально, — смотрю мельком на женщину. Не могу не отметить, что она хмыкает.

Вот сейчас отрывается от экрана и смотрит на меня.

— Тогда выдохните, Юля. У вас аж губы побелели.

— Я ей врежу?

— Себе вредите, Юль. Расслабьтесь.

Я подчиняюсь. Закрываю глаза и стараюсь дышать. Мысленно разговариваю с ребенком.

Я бы хотела для нас с ней все то волшебство, которое переживают другие мамы и их детки.

Разглядывать ручки и ножки. Считать пальчики. Плакать, узнав, что будет девочка. Делиться всем этим с будущим любимым папой.

Сейчас я тоже много плачу, но причина в другом.

Слышу отчаянный стук маленького сердечка. Сразу подкатывают слезы.

Вот и расслабилась…

Открываю глаза. Тамилла поворачивает экран так, чтобы видеть могла не только она, но и я. Хмурится и всматривается внимательнее. Замирает несколько раз и делает снимки.

Мне некомфортно, хотя физически я не ощущаю ничего, что нельзя было бы потерпеть. Но все равно мечтаю наконец-то услышать: «вытирайте гель, Юля».

Сердце моей дочки бьется ровно. Быстро. Мне кажется, что идеально.

Как они нашли там порок? Зачем они его нашли? Я каждый раз буду надеяться: а может перепутали?

Тамилла хранит молчание долго, а потом произносит тихо:

— Молодец какая. Показалась так красиво. Сердечко показала. Умница. — Переведя взгляд на меня, уже с укоризной добавляет: — Учитесь, Юль.

Я улыбаюсь и пытаюсь спрятать слезы. Мне сложно держать себя в руках. Именно приходя к врачу — сложней всего. Возможно, будь я не одна… Но об этом и думать смысла нет.

— Приводите себя в порядок, немного с вами поговорим.

Я выхожу из-за занавески, когда Тамилла Артуровна уже сидит за своим столом и печатает что-то на компьютере.

Опускаюсь на стул напротив. Терпеливо жду, хотя внутри — пожарище.

— Вам предварительно поставили дефект перегородки.

Врач начинает говорить, я вся сжимаюсь внутри. Пальцы деревенеют. Повернув голову, заторможенно смотрю. Киваю.

— Я вижу то же самое.

Я вроде бы давно готова, но все равно мое сердце ухает в пятки. Я бы поменялась с ней сердцами, честно. Знаю, что любая мама поменялась бы. Но что сделать, если такие операции не проводят?

— Я не хотела бы, чтобы мы с вами витали в облаках, Юля. Диагноз мы оставляем. Учитываем его. Следим. Бывают случаи, когда подозрение на дефект оказывается ложным. Это один из самых распространенных диагнозов во время пренатальных УЗИ, который после рождения оказывается вариантом нормы. Но надеяться на это…

— Я понимаю. — Хотя, на самом деле, ни черта.

— Мы будем внимательно следить за развитием сердца и смотрим не только на анатомию, но и на то, как работают клапаны и камеры. Возможно, также направим вас к кардиологу, чтобы планировать дальнейшее наблюдение, если потребуется. Вы должны понимать, Юля, если всё будет хорошо и мы доносим — ребенок сразу же пойдет на операционный стол.

Я уверена в том, что Тамилла говорит это не чтобы меня испугать или демотивирует. Я должна быть готова. Даже если не готова ни на грамм.

— Нам нужен хороший детский кардиолог. В идеале — лучший.

У меня в жизни не было связей. Нет ни одного полезного знакомства. Но лучшего детского кардиолога я найду.

— Сейчас вам важно сохранять спокойствие, Юля. Из хорошего: часто пороки могут корректироваться сами по себе или быть менее опасными, чем кажется на ранних сроках. Будем следить за динамикой.

— Хорошо. Будем. Может быть мне что-то пить надо… Или есть?

Спрашиваю, как будто правда верю, что потребление пяти литров гранатового сока в день чудесным образом исцелит моего ребенка.

Тамилла снова еле-еле улыбается уголками губ. Покачивает головой, печатая еще что-то.

— Есть и пить вам нужно то, что хочется. Единственное, что я вижу, это отсутствие набора веса. Токсикоз сильный?

Мотаю головой.

— Уже нет.

— Если вы стрессуете — факторы исключить.

Искусанные губы снова страдают. Увожу взгляд вниз.

Я стараюсь. Честно. Я. Стараюсь. Но главный фактор мучил меня издалека, а теперь и вовсе вернулся.

— Отец ребенка…

Дергаю головой назад так резко, что она даже слегка кружится. Сердце отзывается. Почти выпаливаю: «он не знает и знать не должен! Ему не нужна ни она, ни я», но натыкаюсь на взгляд с легким прищуром и осознаю, что сдаю себя с потрохами без слов. Краснею сильнее.

— Что отец ребенка?

— Вы замужем, Юля? — щеки из розовых становятся красными.

— Да.

— Беременность планировали?

— Нет.

— Но настроены одинаково?

Не выдержав, увожу взгляд в сторону. Это, наверное, было неизбежно, но я очень хотела бы не отвечать.

Прокашливаюсь и, набравшись храбрости, возвращаюсь взглядом к врачу.

— Я беремена не от мужа, Тамилла Артуровна. Муж об этом знает. Он никак не настроен, потому что мой ребенок — это моя ответственность.

— А отец ребенка? — Я одновременно безгранично благодарна гинекологу, что у нее ни один мускул не дрогнул на лице от моей истории, а с другой ненавижу ее за уточняющий вопрос.

— Он не знает.

— Планируете говорить?

— Нет.

Паузу не заполняет ничего. Мы молчим максимально, на мой вкус, неловко.

Будто чувствуя, что мне нужна поддержка, жужжит телефон. Я беру его со стола и смотрю на экран.

Илья пишет: «Тебя дома ждет сюрприз».

Может я бы даже разволновалась, но сейчас не в состоянии. Как и улыбнуться. Строчу: «Спасибо», а прежде, чем заблокировать, читаю: «Я часов в шесть уеду. На кухонном столе — всё тебе».

Снова откладываю и поднимаю взгляд. Стыдно радуюсь тому, что он уедет. Нам не тесно в огромной квартире. Но мне иногда становится тесно со сложившейся ситуацией даже на огромной планете.

Тамилла Артуровна все это время ждала моего внимания. Заполучив его, всё так же бесцветно-воспитанно произносит:

— Нам могут понадобиться анализы биологического родителя, чтобы проверить генетику и исключить риски, связанные с наследственными патологиями. У него проблемы с сердцем есть или были?

Я ужасная будущая мамочка, которая ни черта не узнала.

— Вроде бы нет.

— Уточнить это возможно? — Кусаю губы и разрываюсь на куски.

— Если нужно будет, я…

— Пока что речь о перспективах, Юля. Но если нужно будет и если это физически возможно…

Киваю.

Я не знаю, как буду просить защиту и у кого, если моя беременность обнаружится раньше времени. Правда и когда этот период «раньше времени» закончится я тоже не знаю. Но сделаю всё, что нужно моему ребенку.

— Пока это всё, Юля. Хорошего дня.

Я выхожу из кабинета с непередаваемым облегчением и еще около часу гуляю в парке рядом с клиникой.

Мне нужно собраться с мыслями и немного передохнуть.

Будущее кажется очень туманным. Я не могу ожидать от Ильи чрезмерного благородства. Он не обязан признавать моего ребенка. Он молодой, здоровый мужчина, который тоже наверняка хочет счастья и своих детей.

Но в данный момент я очень благодарна ему за то, что он меня не сдает.

В университете сегодня четыре пары, но я туда совсем не стремлюсь.

Сажусь в любимом кафе, чтобы поработать над дипломом. Отвлечься. Переключиться.

Стыдно из-за того, что не несусь домой узнавать, что же там за сюрприз. Стыдно, что поблагодарила за него довольно скупо. Стыдно, что голова забита мыслями о злосчастном судье.

Он не терроризирует меня звонками, не караулит больше ни на парковке, ни возле квартиры, адрес которой при желании, уверена, может спокойно достать. Я должна испытывать облегчение и гордиться тем, что объяснила свою позицию более чем доходчиво, но в реальности… Он сбил меня с толку. Под ногами как будто снова сыпучий песок, по которому я шла к алтарю.

Запнувшись о неспособность внятно сформулировать промежуточный вывод, захлопываю ноутбук, сажусь в машину и катаюсь по городу бесцельно, растрачивая бензин, за который плачу из денег семьи Власовых.

Мне снова некому толком позвонить и не с кем поболтать по душам, а иногда так хочется…

Но я сама закрыла свою жизнь от семьи. Мы с Лизой сейчас не общаемся по вполне понятным (теперь обеим) причинам. С Айлин делиться я просто-напросто боюсь. Со Славой…

Сжимаю крепче руль и прочищаю горло. Это, ожидаемо, не помогает. Слезы щиплют глаза и нос. Стараюсь концентрироваться на дороге. Пусть права мне подарили, но водитель я ответственный. Может даже сверх.

Рыдать за рулем права не имею. Музыкой нагонять в свою жизнь драматизм не приходится.

Торможу на светофоре, смахиваю слезы и смотрю в зеркало заднего вида.

Зависаю и смаргиваю. Стартую. Сердце тоже. За мной несколько сотен метров едет серебристая полуспортивная Ауди. На следующем светофоре я проскакиваю, а она остается.

Я уверена: в городе таких много, но первые мысли, конечно, о нем.

Это случайность или нет? За моими устройствами он больше не следит. Служба безопасности Аркадия Власова всё мне поменяла. Только и следить за мной ему зачем? У него было четыре месяца, чтобы дать о себе знать.

Я почти успокаиваюсь и почти же убеждаю себя, что всё придумала, когда та же Ауди снова появляется в поле зрения. Она едет за мной на расстоянии одной машины. Я превращаюсь в раскаленный нерв. Волнуюсь сильнее, чем когда училась вождению с инструктором.

Боюсь присмотреться и увидеть его. Боюсь увидеть его не одного. Боюсь подумать, что он потратил на меня целый день. Что видел возле клиники…

Возможно, по-детски, но хочу оторваться. На очередном светофоре поддавливаю газ, чтобы проскочить. Даже успеваю пересечь стоп-линию, но вздрагиваю, как, уверена, и остальные водители, когда по третьей скоростной с пугающим рыком мимо пролетает та самая Ауди. Номера я, конечно же, прочесть не успеваю, но сердце рвется следом.

Устали плестись, ваша честь? Мы все слишком медленные для вас?

Ненавижу…

Он всегда так. Даже если это не он. Мелькает в жизни и сносит смерчем. А ты потом… Попробуй выживи.

Нам в одном городе тесно.

Домой я попадаю ближе к восьми. Когда Ильи в квартире точно нет.

Разуваюсь, не зажигая свет. Во мне нет сил восхищаться и благодарить от души, но заставляю себя зайти на кухню. На столе-острове меня ждет большая коробка в форме сердца. Очень инстаграмно. Очень красиво.

Я тяну за ленту и поднимаю крышку. Внутри такими же сердцами выложена украшенная белым, розовым и молочным шоколадом клубника.

Пальцы тянутся к карточке.

«Нам сегодня 4 месяца, Юля. Все не так плохо, скажи?»

Со вздохом откладываю на стол и слепо смотрю на клубнику.

Почему мне так плохо, если всем вокруг нет?

На мобильный прилетает входящий с неизвестного номера. Я его сбиваю и иду в спальню. Поблагодарю Илью позже. Сейчас нет сил.

Успеваю переодеться, принять душ. Вернувшись — вижу несколько входящих от охраны. Им перезваниваю.

— Юлия Александровна, у нас был курьер. Вам передали…

— Что?

— Тут цветы.

Сердце болезненно ноет. Надеюсь, это не Власов. Мне не нужны поздравления, спасибо. Но и отказаться принимать рука не поднимается.

— Поднимите, пожалуйста.

Скинув, подхожу к нашему лифту.

Створки начинают разъезжаться — зажимаю стоп.

Во мне клокочет протест, на который всем плевать. А посреди кабины стоит корзина изысканных роз.

Память моментально уносит в дни после нашей свадьбы. Вся квартира была заставлена такими букетами. Запах миллиона роз слишком плотно ассоциируется с растерянностью и отчаяньем, чтобы не затошнило. Но я привыкла жить с тошнотой.

Сделав шаг внутрь, приседаю и достаю записку. Раскрываю ее, чтобы прочесть рассекающее сердце:

«Поговори со мной»