Глава 34. Обухом по голове

Артем

Я буквально ощущаю, с каким скрипом, будто нехотя, Егор все-таки выдает:

— Я не продаюсь.

Надо же. Удивил.

Что ж, пойду другим путем. Как и планировал изначально.

— Как знаешь. Дважды предлагать не стану.

— И не надо, — петушится Егор. — И держись подальше от Арины!

Я вскидываю брови. При чем тут Арина? О ней вообще речи не шло. И какое Мерзлову дело до нее, если сам уже живет с другой?

Наверняка дело во мне. Он и в университете бесился, когда мы встречались, и сейчас никак не может успокоиться. Просто старая ревность к конкуренту.

Решаю проверить свою догадку.

— Э нет, я как раз собираюсь держаться к ней максимально близко, — вкрадчиво заявляю я и наблюдаю за реакцией Мерзлова.

Она не заставляет себя ждать — его лицо покрывается красными пятнами. У бедняги аж дыхание перехватывает от натуги. Он взвизгивает не хуже поросенка:

— Арина моя!

О как. Сколько пафоса.

— Как и Алла? — снова его подначиваю.

Падишах, твою мать.

— Алла — это… это… Она… — Он вдруг осекается, поджимает губы. — Тебе-то что?

— Мне? — пожимаю плечами. — Ничего. До встречи в суде. Можешь не провожать.

Я иду к выходу. Все, что нужно, я уже увидел.

Реакция Мерзлова красноречивее любых слов. Судя по тому, как и каким тоном он начал говорить об Алле и даже не нашел нужных слов, чтобы защитить свою новую пассию, большой и чистой любовью там не пахнет.

Зато Егор всегда был падок на наживу, мечтал разбогатеть еще с университета, и неважно, какими путями. Сдается мне, он охмурил Аллу лишь для того, чтобы подобраться к деньгам ее отца. Но главное другое: если так, он явно не знает одной маленькой детали об этом банкире, которая известна мне и в корне меняет ситуацию.

Я выхожу на улицу и вскоре рулю к Арине. Слова Мерзлова о ней зудят внутри.

Какое ему до нее дело, если они почти развелись?

Егор вел себя как-то странно. Да и взгляд метался туда-сюда.

Надо будет за ним присмотреть, чтобы ничего не выкинул.

Через пятнадцать минут я намертво застреваю в пробке. Машины двигаются вперед с черепашьей скоростью, и я достаю телефон, чтобы проверить почту, — чего зря терять время.

Успеваю ответить на пару писем, как вдруг на экране входящим звонком всплывает фотография Кирилла, и я недоуменно пялюсь на нее, не веря своим глазам.

Сжимаю трубку и отвечаю. С того конца провода доносится голос моего друга.

— Тёмыч, привет.

Голос осипший, усталый, но это точно он.

— Привет, Кир, — губы сами собой расплываются в улыбке, настроение взлетает. — Очнулся, что ли, дружище? Я очень рад! Наконец-то.

— Ага, — подтверждает тот. — Вчера еще, но врачи ждали, пока состояние стабилизируется. Телефон разрешили брать только сегодня, и то, разговаривать не дольше десяти минут. Не доктора — звери. Там столько дел накопилось…

— Подождут твои дела, — журю друга я. — Не успел очнуться, уже рвешься работать.

Мы несколько минут разговариваем, я методично расспрашиваю Кирилла о его состоянии, что говорят врачи, когда планируют выписать. Как вообще он очнулся, ведь медики не давали положительных прогнозов.

— Это все Маша, — вдруг выдает Кир.

— В смысле Маша? При чем тут твоя жена?

— При том. Знаешь… — Друг замолкает на секунду. — Все, что говорят, правда. Что те, кто лежит в коме, слышат голоса родных.

— Серьезно?

Никогда не верил в такое, считал, что это сказки.

— Ага. В общем, она меня так звала, вообще почти не отходила меня, что я всеми силами хотел вернуться. К ней. Ну, и вернулся. Сам не знаю как.

— Во дела… — вот и все, что у меня получается выдавить из себя.

Любовь творит чудеса. Жаль, не каждая. Однако я искренне рад за друга.

— Ты там как? — вдруг интересуется Кирилл. — Чем занимался, пока я был в отпуске?

Я издаю смешок. «В отпуске». Хорош отпуск, ничего не скажешь.

— Ну, про развод с Сабиной говорить не стану, и так знаешь. А еще я нашел сына. Четырехлетнего. Ты представляешь, Кир, у меня есть сын.

— Не понял, — прокашливается Кирилл. — Когда это ты успел? От кого?

— От Арины.

— Да ладно?

— Ну вот так, да. Случайно встретились, а мог и не узнать. Как подумаю, так зло берет. Арина мне еще и соврала. Сказала, что хотела поговорить со мной, сообщить о беременности, приходила к тебе почти сразу после того, как я уехал в столицу. Хватило же совести, знает ведь, что ты был в коме.

— Так она приходила, — огорошивает меня друг.

Я трясу головой, поначалу решая, что ослышался. Или Кирилл что-то путает, ведь только очнулся. Мало ли, еще не все функции работают как надо. Например, функция памяти.

— То есть как это приходила? — опешиваю я.

— Ну так, ногами.

— Тогда почему ты мне ничего не сказал? — чувствую, как дергается левое веко.

— В смысле не сказал? Тёмыч, ты чего? Я тебе тогда звонил несколько раз, но ты не брал трубку, и я отправил сообщение. Ты написал в ответ, что не желаешь с ней общаться. Вообще никогда. И что если я тебе друг, чтобы никогда больше не упоминал ее имя при тебе. Забыл, что ли? Я и не упоминал, как ты просил. Знал же, как ты к ней относишься, понял твое желание.

Я продолжаю прижимать трубку к уху, но вместо остальных слов друга слышу только оглушительный звук гулко бьющегося сердца.

Ни хрена не понимаю. Я совершенно точно не писал такого сообщения. И у меня определенно нет проблем с памятью. Какого хрена происходит вообще?

— Ты не помнишь, когда это было точно? День, время? — мрачно уточняю я.

— Нет.

— Но ты уверен, что эсэмэска от меня была?

— Артем, обижаешь. Стопроцентно была.

Час от часу не легче. В голове лишь отборный мат. Арина приходила, Кирилл сказал, а я ни сном ни духом.

Значит, она все-таки мне не врала. То-то смотрела на меня с такой страшной обидой.

Теперь на повестку встает главный вопрос дня — кто написал эту гребаную эсэмэску за меня?

Мама…

— Что? — переспрашивает друг.

Похоже, я сказал это вслух.

— Кир, я не писал этого сообщения, — объясняю. — По ходу, мой телефон взяла мать. Других вариантов у меня нет.

— Вот это ситуевина... Так спроси у нее.

О, я спрошу. Обязательно.

— Так это что же получается, у тебя реально ребенок от Арины? — продолжает Кирилл.

— Выходит, так, — мрачно усмехаюсь я.

— Так и что у вас с ней?

— Да что-что, ничего. Общаемся только из-за сына. Сам знаешь, как у нас все закончилось. Какие уж тут отношения.

— Артем, — глухо прокашливается Кирилл и продолжает каким-то могильным тоном, — слушай, я должен сказать тебе кое-что еще. Если бы я знал, что все так повернется, я бы никогда…

— Ты о чем? — В горле резко пересыхает от его тона.

— Помнишь, ты лежал в больнице?

— Еще как. Такое не забывается.

— В общем, — мнется друг, — ты ведь просил меня сказать Арине, что ты там.

Я четко улавливаю нотки вины в его голосе.

— Ну да. — Меня резко бросает в жар, когда я догадываюсь, отчего он чувствует себя таким виноватым. Спрашиваю, хотя уже знаю ответ. — Ты ведь сказал, Кир?

— Нет.

В ушах раздается резкий, противный звон.

— Почему? — едва не рычу я.

— Я собирался, честно, — оправдывается друг. — Как раз вышел от тебя и встретил твою мать. Она спросила, куда я. Ну, я и сказал, что к Арине. Что ты просил. А она вдруг как давай заламывать руки и всхлипывать. Сказала, что это бесполезно, что она только что от нее. Мол, знала, как ты хочешь ее видеть, и пошла к ней сама.

— И?

Ставлю все деньги, что у меня есть, на то, что никуда моя мать не ходила. Это выше ее достоинства.

— В общем, сказала, что Арина ни в какую не согласилась, еще и нагрубила. Добавила, что так и быть, может прийти, но только вместе с Мерзловым. Конечно, мать сказала, что не надо, еще Мерзлова тебе не хватало в больнице для полного счастья. Короче, она просила меня не ходить к Арине и не унижаться еще больше, хватит, мол, и ее унижения. И умоляла не рассказывать тебе правду, чтобы не ухудшать твое состояние. Врачи ведь сказали: никаких волнений.

— Я понял, — угрюмо тяну я.

— Артем, я ей поверил. Она так искренне говорила, была такой печальной, так мучилась. Да еще и про Мерзлова сказала. Это меня и убедило. Сам посуди, Солнцева реально могла побояться прийти к тебе одна после того, что учудила.

Кирилл судорожно вздыхает и продолжает:

— Это теперь, когда ты сказал, что не писал мне то сообщение и грешишь на мать, я думаю, что она могла и меня обмануть, чтобы я не ходил к Арине. Кто его знает, как бы все было, сходи я к ней тогда сам…

Я с силой сжимаю челюсть. Моя мать действительно может быть максимально убедительной, когда ей нужно. И актриса из нее что надо, мне ли не знать. У Кирилла не было шансов.

— Прости, друг, я хотел как лучше, — говорит друг.

Что мне теперь это «прости»…

Разные мысли одна за другой бомбардируют мою голову, а ощущения такие, будто меня с размаху приложили головой о бетонную стену.

— Артем? — раздается из трубки голос Кирилла. Видимо, я слишком долго молчу, а друг ждет моего ответа.

— Проехали, — отвечаю. — Я не держу на тебя зла.

Я понимаю, почему он так поступил и почему поверил матери. И кто его знает, как на его месте поступил бы сам. Да и, как ни крути, он связался со мной, когда Арина пришла к нему.

Тем более друг только что вышел из комы, и вопросы такой давности совсем не то, чем я сейчас буду забивать его голову.

И в конце концов, я знаю Кирилла много лет, он всегда рядом, поддерживал и помогал столько раз, что я уж и не упомню. Так что в злом умысле его винить точно не стану. Он хотел как лучше. Я теперь и сам не знаю, зачем тогда звал Арину. Что бы это изменило? Ничего.

К тому же вскрывшаяся информация все равно ничего не меняет.

Да, Арина сказала правду.

Но еще она крутила за моей спиной с Мерзловым. Бросила у всех на глазах. Притворялась любящей. И от этих фактов никуда не деться.

Я извинюсь за то, что не поверил ей, но между нами все по-прежнему.

Я заканчиваю разговор с Кириллом, а там и пробка рассасывается, и я мчу к сыну уже без препятствий.

Вскоре я паркуюсь во дворе Арининого дома и замечаю ее и Мишу на детской площадке, как только выхожу из машины.

Подхожу ближе, и сын машет мне рукой:

— Пливет! Ты к маме, да?

Киваю и жму его руку, держа левую за спиной.

— К маме и к тебе.

— А что это? — Миша всем корпусом склоняется вправо.

Заприметил, значит. Какой зоркий.

Я вытаскиваю из-за спины большой самосвал ярко-оранжевого цвета. Маневренный, вместительный. Такой, как хотел Миша. Он позавчера рассказал мне, что видел его в каком-то видео, показал и добавил, что мечтает о таком же.

Мечты нужно осуществлять, так?

— Ух ты! — радостно верещит Миша.

Зато Арина возводит взгляд к небу.

— Что не так? — интересуюсь негромко.

— Нам скоро будет некуда складывать игрушки, которые ты постоянно даришь, Артем.

— Я предлагал снять квартиру побольше, — парирую я и получаю в ответ еще один недовольный взгляд.

Так, скоро Миша окончательно увлечется новой игрушкой, и тогда я поговорю с Ариной.

А пока… Я присаживаюсь на корточки и обращаюсь к сыну:

— Миш, давай вместе? Я возьму твой старый самосвал, а ты новый. Кто первый нагрузит доверху и выгрузит вон там, тот и победил, — киваю на конец песочницы.

— Давай, — загораются его глаза. — Сполим, я выиглаю?

— Спорим, — киваю.

— Ну еще бы! — вдруг восклицает Арина. — Уж в чем-чем, а в спорах ты мастак!

В спорах? Пока я недоуменно смотрю на нее, она ойкает и прикрывает рот ладонью, глядя на меня во все глаза.

Что за странная реакция на обычную игру с ребенком?

И тут меня словно обухом по голове бьют. Который раз за день.

Она ведь… не о том самом споре? Она же не знала о нем.

Или?..

— Ты о чем, Арина? — Я встаю и нависаю над ней.

— Я… ни о чем, — отвечает она, сжимается и смотрит куда-то в сторону.

— Не отводи взгляд, — приказываю, придерживая ее за плечи. — Ну, говори!

— Что тебе сказать?

— В каких это спорах я мастак?

Арина мнется, но в итоге решается и едко шипит:

— В таких, Артем. В спорах на живых людей! На меня!

Ее слова нехило оглушают. Значит, она знала. Как давно и почему, мать ее так, не сказала?