Глава 13

— По делу, — произносит Лика после короткой паузы. В её голосе нет привычной лёгкости, с которой она обычно начинает разговор. Ни шутки, ни вздоха, ни раздражённого «мам, ну ты опять». — Я звоню тебе сказать, что на каникулы я не приеду.

— Я помню, ты хотела найти подработку.

— Нет, мам… Я не буду работать этим летом.

— Тогда в чём дело? — я замираю, пытаясь понять причины её странного поведения.

А оно совершенно точно странное. Голос и настроение дочери я знаю наизусть.

— Дело в том, что я решила поехать на каникулы к отцу.

— К отцу? Как к отцу…

Я останавливаюсь прямо посреди тротуара.

Вокруг меня проходят люди, кто-то обходит сбоку, кто-то недовольно задевает плечом, но я в этот момент почти никого и ничего не замечаю.

Вся улица, шум машин, гул голосов, летний воздух — всё отступает куда-то далеко, теряется в этой эмоции откровенного удивления и шока.

— Мам, прости, я не хочу это обсуждать.

— Нет, погоди! Говори, что случилось! — вырывается у меня. Я уже не могу сохранять спокойствие.

Слова сами срываются с губ, резкие, испуганные. Я не позволю ей так быстро закончить разговор. Я не могу остаться без ответов на свои вопросы.

— Пока, мама! — Лика не слушает меня и сбрасывает звонок.

Я ещё несколько секунд держу телефон у уха, хотя гудков уже нет.

Экран давно погас, а я продолжаю стоять посреди улицы, будто меня поставили здесь и забыли объяснить, что делать дальше.

Я опускаю телефон и смотрю на него, как на чужую вещь.

«На каникулы я поеду к отцу» — прокручиваю в голове эти неожиданные слова и понимаю, что она просто поставила меня перед фактом. Не обсудив, не объяснившись и даже не извинившись!

Как я не пытаюсь понять дочь, у меня ничего не получается.

Вспомнив, что я так и стою посреди улицы, собираюсь и на слабых ногах дохожу до машины.

Сажусь в неё и снова прокручиваю в голове наш короткий разговор.

— Может, я неправильно услышала? — Оправдываю дочь. — Может, она сказала «к подруге»? Нет. Нет, я всё услышала правильно. Она сказала именно это. К отцу.

К человеку, который предал и её, и меня.

К человеку, который променял нашу семью на девушку, которая по возрасту годится ей в сёстры, который хотел оставить нас ни с чем.

К человеку, который угрожал не платить за её обучение!

— Ты сама виновата, Нина, — разговариваю вслух. — Хотела отложить разговор и уберечь её от боли? Ну и как, уберегла? Ну её – да. А себя? Ну уж нет! — выдыхаю зло, — теперь мы поговорим по-взрослому!

Я резко разблокирую телефон и нажимаю на её имя в недавних вызовах.

Гудок. Ещё один. Сердце колотится где-то в висках. Начинает болеть голова.

— Возьми трубку, Лика, — уговариваю я её, словно она сидит где-то рядом.

На третьем гудке вызов сбрасывается.

Я отнимаю телефон от уха и смотрю на экран. Там сухая надпись: «Вызов завершён».

Она, что, сбросила?

Я тут же набираю ещё раз. Палец дрожит, промахивается мимо кнопки, и я злюсь уже на себя, на телефон, на этот дурацкий экран, на всё сразу.

Гудок. Второй. Новый сброс.

Ладно, тогда будем действовать через сообщения. Пусть не разговаривает. Знаю, что всё равно прочитает!

«Лика, немедленно возьми трубку».

Смотрю на сообщение и стираю. Нет, это слишком резко.

Печатаю новое:

«Доченька, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь».

Замираю. Большой палец висит над кнопкой отправки.

Нет. Может, она решит, что я давлю на жалость. Да и должна ли я её так уговаривать? Я перед ней ни в чём не виновата.

Третье, совсем нейтральное: «Лика, перезвони. Убеждать от разговора всё равно не получится. Я просто хочу понять, что случилось».

Сообщение улетает. Под ним появляется маленькая галочка. Потом вторая.

Прочитано.

Через несколько секунд телефон вибрирует у меня в руке.

Я отвечаю мгновенно, даже не дав первому звонку закончиться.

— Доченька… Что случилось? Ты можешь мне объяснить?

В трубке слышно её дыхание. Тихое, неровное. На заднем плане какой-то шум — то ли улица, то ли коридор, то ли она просто закрылась в ванной и вода где-то капает.

— Мам, — говорит она, наконец. — Прости, но так будет лучше.

— Для кого?

В трубке снова тишина. Но она не сбрасывает. И я цепляюсь за эту возможность.

— Тебя. Раз всё так сложилось, я не хочу мешать.

— Чем мешать? Кому мешать? Мне? Ты не можешь мне мешать, ты же моя дочь. Кроме того, я так жду тебя. Я соскучилась. Почему ты решила ехать к отцу? — спрашиваю я осторожно. — Только не сбрасывай снова звонок! Я хочу понять.

Наверное, я должна разговаривать с ней более жёстко, но я уверена, что ей сейчас так же больно, как и мне самой. Только причины не знаю.

Но всё сделаю, чтобы узнать.

Лика шумно выдыхает.

— Что сказал тебе такого отец, что ты отказалась ехать домой? Ко мне?

— Он сказал… Это правда, что у тебя есть другой мужчина?

— Это он тебе сказал? — вот оно что… Он убедил её, что я её обманываю и виновата в нашем разводе.

Откуда в тебе столько подлости, Гурьев? Когда ты таким стал?

— Да.

Я даже не знаю, что ей ответить. Я взрослая женщина, и тем более её мать. И на мой взгляд я совершенно не должна перед ней отчитываться или оправдываться. Но теперь это выглядит именно так. Мне придётся это делать.

— А ты сама как, веришь в это?

— Я не знаю. Просто я… Я не думала, что в нашей семье не может такого случиться. Чтобы жена изменила мужу…

— Лик, любовница у него, а не у меня...

— Мам, он сказал, что он изменил тебе в отместку. Мол, узнал, что у тебя есть какой-то банкир, и отомстил.

Несколько секунд не могу выдавить из себя ни слова. Пытаюсь прийти в себя после такой… ошеломительной новости дочери.

Плевать на Гурьева. Я на него уже даже не злюсь. Но Лика… Та, кому я, как и её отцу, отдала большую часть себя — неужели она ему верит?

— Мам? — тихо зовёт она.

— Я здесь, — слёзы обиды просятся наружу, но я не хочу портить ни макияж, ни своё настроение.

У меня сегодня отличный день, и даже родные не смогут уничтожить эту эйфорию.

— Ты же хотела знать правду, — её голов набирается уверенности. — Теперь и я хочу.

— А ты в неё поверишь, доченька? Ты правда думаешь, что твой отец изменил мне в отместку? А кто у меня был, кстати, в любовниках? — Я тихо смеюсь.

Невесело. Не зло даже. Просто из меня выходит какой-то короткий, надломленный звук.

— Какой-то банкир.

Банкир. Марк. С ним, значит…

Я думала, что Гурьев больше не сможет меня удивить.

Казалось, после всего, что уже случилось, после всех унижений, лжи и внезапных открытий — дальше просто некуда.

Человек не может бесконечно придумывать новые способы причинять боль.

Но, оказывается, может.

И когда уже кончатся эти сюрпризы?

— У меня нет никакого банкира, — говорю я, наконец. — И не было. А теперь думается, что лучше бы был. Лик, знаешь, зачем он это делает? Он не знает, как уколоть меня. И делает это через тебя.

— Зачем ему тебя… колоть?

— У него, как оказалось, есть счета, с которых он оплачивал жизнь своей любовницы.

Мне не хотелось говорить ей это по телефону. Не так. Не на бегу. Не в этот момент, когда она где-то далеко и между нами только связь, которая в любую секунду может оборваться.

Я хотела дождаться её приезда. Посадить рядом. Налить чай. Объяснить спокойно, насколько это вообще возможно.

Подобрать слова, которые не ранят сильнее необходимого. Оставить ей право не знать подробностей, если она не захочет.

Но теперь он уже заговорил первым и не оставил мне выбора.

Я тяжело вздыхаю, потому что мне всё равно больно.

Перевожу дух. Она ждёт. Терпеливо.

Молчит.

— Мне придётся рассказывать тебе правду по телефону. А хотелось с глазу на глаз.

— Нет. Лучше сейчас.

— Хорошо. Слушай… — и я начинаю рассказывать ей всё. И про его любовницу, которая практически его ровесница, и про тайные счета, и как он даже не заикнулся о них, когда возник вопрос о расторжении брака.

Я не щажу его. А ещё я решила не щадить дочь. Она взрослая, и, наверное, будет лучше, если она узнает правду. Даже такую, которая шокирует её.

— Мам, — она вдруг говорит совсем тихо, — а почему ты мне раньше не сказала?

— Берегла тебя, — нет, всё-таки не плакать не получается. — Мне не хотелось валять тебя в этой… грязи. Он наговорил тебе гадостей специально. Чтобы разлучить нас. И кажется, у него могло получиться…

— Мне нужно всё это переварить. Но ты права, у него могло получиться. Я не хочу больше общаться с ним, — я слышу, что Лике больно. Но это пройдёт.

А следом Лика начинает плакать. Не сдержанно, громко, по-настоящему.

Как ребёнок, которого разочаровали, и он не знает, как справиться с этим разочарованием.

Несколько минут мы обе ничего не говорим. Просто остаёмся на линии.

— Мам, — говорит она сипло. — Я приеду.

— Жду тебя.

Кладу трубку и ещё несколько минут сижу и смотрю в окно.

Никак не получается утихомирить разыгравшиеся эмоции.

Нет, Гурьев, ни ложью, ни шантажом, ни деньгами ты не сможешь удержать возле себя дочь.

Я не знаю почему, но я уверена: он ещё не раз пожалеет, что поступает с нами именно так.

Но жалеть будет поздно. Потому что у него в итоге ничего и никого не останется. Но мне его не будет жаль.