18

На следующий день время течет неестественно медленно. Показ мод во Дворце культуры проходит как в тумане. Я автоматически демонстрирую свои платья, улыбаюсь зрителям, но мысли мои уже там, у лесного озера, куда мы отправимся с мужем! Вечером родители нарядные и возбужденные уезжают на юбилей. Анжелика, провожает их, возвращается в дом и бросает на меня быстрый взгляд. - Можешь идти, систер! Приятной вам ночи! Я выхожу из дома, как тень, сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть и покатиться по темной улице. Он ждет меня в переулке за домом на старой иномарке, взятой напрокат. И я, выбегая, вижу сначала его машину: темное пятно, без горящих фар, просто силуэт, точно призрак. Дверь открывается беззвучно, и появляется он. - Вадик! – визжу я, бросаясь к нему в объятия. - Сашуль! – его голос хриплый от волнения. Он притягивает меня к себе, и мы находим губами друг друга. И наш поцелуй жадный, испуганный, словно мы все еще боимся, что наше счастье рассыпится. - Домой ко мне не пойдем! – отрезаю. – Не хочу, чтобы ты видел их. Обойдутся! Хоть они и уехали, но домой нельзя. – Показываю в руках ключи от домика за озером. – Только ты и я, а утром решим, как поступить дальше. Поехали! И он кивает на всё соглашаясь. Садится в машину и ведет её по извилистой дороге вдоль озера. И одна рука его на моем колене. И в воздухе его запах. Я счастлива! Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, пытаясь заглушить внутреннюю радость, вперемешку с тревогой. Вода в озере черная, бездонная, отражает осколки луны и мои страхи. В охотничьем домике пахнет деревом, пылью и тайной. И здесь полумрак, разбивает который лишь мерцание свечей, что я зажигаю. И мне зябко, и Вадим согревает меня объятиями и поцелуями. И мы с ним на прохладных простынях, захваченных мной из дома. Вся накопленная тоска, злость, страх и жажда вырываются наружу. Между нами, не нежность, а битва. Битва за то, чтобы почувствовать себя живыми. Мы хватаем друг друга, как утопающие, впивая зубами в губы, оставляли синяки на коже, то будут метки этой сумасшедшей ночи. Я плачу и смеюсь одновременно, шепчу его имя, а он твердит мне: - Ты моя, Сашуля. Моя. Я никому тебя не отдам. После, когда мы лежим в тишине, измотанные и счастливые, страх во мне снова просыпается, и я шепчу, вжимаясь в его плечо: - Мать говорит, что мы погибнем от рук любимого. Грех такой, проклятие. Я и сестры. Он приподнимается на локте, его лицо в лунном свете удивленно-серьезное. - Что? Ты о чем? Я сажусь, часто-часто моргая. Холодный ужас сковывает меня. - Проклятие. Мать ждет тебя, чтобы ты забрал меня и думает я погибну. Но даже если не ты, то Семке меня сбагрят, этому идиоту! Он отсталый, ты знал? Они думают, что он меня прикончит и дело в шляпе. И эта старуха, она сказала, что одной из нас осталось жить день-два! Есть у нас тут чокнутая! – голос мой сорвался на истерический шепот. Вадик смотрит на меня с жалостью и непониманием. - Саша, милая, это все сказки. Нервное напряжение, ты просто устала, а я вообще не верю во всю эту чушь! Я не верю в это, слышишь?! Что за бред? Мы уедем, и ты навсегда забудешь этот ужас. Это на тебя твоя семейка так действует и их придумки. С чего ты должна помереть? Не говори мне такие вещи! - Мне страшно. – Слезы текут ручьем, и я реву белугой. - Саша! – Вадим пытается обнять меня, но я противлюсь… Когда первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в ставнях, я лежу, прижавшись к его груди, и слушаю, как бьется его сердце. Впервые за долгие недели я чувствую себя счастливой. - Завтра мы улетим. Я билеты купил, слышишь? Дольше не могу здесь быть, дела, да и не нужно нам здесь задерживаться, - шепчет он, накручивая мои рыжие локоны себе на пальцы. - Я согласна! К полудню мы возвращаемся в родительский дом, где нас ждет Анжелика. Родители еще не вернулись, и я думаю, что успею спокойно собрать чемодан, а потом мы уедем в аэропорт и навсегда улетим! Но дом пуст и слишком тих. - Анжелика? – зову ее я, снимая кофту. – Систер? В ответ гробовая тишина. - Ушла куда-то? – спрашивает Вадик, скидывая обувь и озираясь по сторонам. Мое сердце замирает в нехорошем предчувствии, а потом бьется с новой, леденящей силой. Я бросаюсь наверх, в нашу общую спальню, словно что-то предчувствуя. Дверь не закрыта. А сестра дома. Анжелика лежит на своей кровати, запрокинув голову и широко открыв глаза, в которых застыл немой ужас. Я делаю шаг ближе. Мои ноги дрожат. На ее шее, словно змея, темнеет борозда. Лицо застывшее, рот открыт. Я даже не кричу, не могу. Воздух вырывается из легких коротким свистящим стоном. Вадим, замирает на пороге и его лицо вытягивается от шока. Не помню, что и как было дальше. Я билась в истерике, рыдая и выкрикивая бессвязные слова о проклятии, о жертве, о смерти. Он пытался обнять меня, удержать, но я вырывалась, царапаясь и кусаясь, ослепленная ужасом. В его глазах читались шок, боль и полное непонимание. Потом пришла полиция и родители. И дом разорвал нечеловеческий крик матери, а отец медленно повернулся ко мне и посмотрел с такой ненавистью, что я физически почувствовала этот холод. - Ты принесла это в наш дом! Это твоя грязь. Твое проклятие. Ты убила ее. Черная могила. Гроб. Земля, глухо стучащая по крышке. Каждый комок, падающий на полированное дерево, отзывался во мне ледяным эхом. Я стояла на краю могилы, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме пронзительного, вселенского холода. Анжелика, моя сестра – веселая и любимая, теперь мертвая. И виновата в этом я? Мать, державшаяся до последнего, наконец, рухнула. Ее горе вырвалось наружу не слезами, а диким, животным ревом. Она оттолкнула поддерживавших ее женщин и набросилась на меня, вцепившись длинными, острыми ногтями в плечи. - Это все ты! Ты, мерзкая девка! Твоих рук дело! – ее крик резал сырой воздух кладбища, заставляя людей вздрагивать и отворачиваться. – Вот и уезжай теперь, пусть он, твой муженек, тебя придушит! Ты должна быть на ее месте. Ты! Ее слова были как плеть. Я не сопротивлялась, позволив ей трясти меня, видя в ее глазах не просто боль, а торжествующую ярость. Ее пророчество сбывалось. Жертва была принесена. Только не та, на которую она рассчитывала. Я медленно повернула голову и встретилась взглядом с Вадимом. Он стоял поодаль, бледный, потерянный, в своем неприлично красивом для нашей жизни черном костюме. Его глаза были полны ужаса и непонимания. Ужаса перед этим адом, в который он попал. А потом он пытался сопротивляться, говорил, что любит меня. Но я видела, как с каждым часом он ломается, как почва уходит у него из-под ног. - Саша, - он замер, не решаясь прикоснуться. – Они показали мне документы, ты больна, тебе надо лечиться, у тебя отклонения? Я молчала, глядя в ему в глаза. Что я могла сказать? Что это все ложь? Он и сам это видел. Но яд уже проник в него. - Мои родители, они в ужасе от всего этого. Они против. – Он провел рукой по моей щеке. – Мы слишком мало знакомы, чтобы вот так, сходу, прожить бок о бок всю жизнь. Это безумие. Во мне что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. - Но я дам нам шанс, - поспешно добавил он, видя, как я каменею. – Я улетаю один. Сниму тебе квартиру в Питере, куплю тебе билет, и ты приедешь ко мне, как пройдешь лечение. Он, кажется, заплакал, умолял понять его. Говорил о давлении, о шоке, о том, что ему нужно время, чтобы прийти в себя, но в его словах я слышала только одно: отступление. Он испугался. Испугался моей семьи, моего проклятия, этой грязи, что на меня вылили. - Хорошо, - тихо сказала я. – Улетай, сними квартиру, пришли билет. Он ухватился за эту соломинку, с облегчением прижал меня к себе. Но его объятия были пустыми. На следующее утро я проводила его до такси. Он еще раз пообещал, что скоро все наладится. Я кивала, сжав руки в кулаки, чтобы пальцы мои не дрожали. Как только машина скрылась за поворотом, я вернулась в дом. А потом была больница, меня там лечили от нервного срыва, а мать ждала моей выписки, чтобы все изменить. Но я не стала ждать собственной казни, я сбежала, оставив прошлое…