6

Вытягиваю ноги вперед, когда рассекаем волны. Щурюсь от удовольствия. Море, заходящее солнце, брызги – кайф! А дома – мрачные леса, да мертвое озеро. Вечный туман, как белесое облако, опускающееся на крыши домов и стелящееся клубами по дорогам. И я тону в этом тумане, и сама становлюсь туманом – невидимой, тусклой, блеклой, такой же как все там – обезличенной. Вздрагиваю. Морщусь. Снова думаю. Впереди Ивана купала и мы опять с матерью и женщинами из общины пойдем в лес – гуляния, хороводы, песни-пляски. Мне на голову прилепят венок из цветов, а Семка будет дергать за косу, как наивный щеночек, и мечтать о моих губах. Пока Вадим с кем-то разговаривает по телефону – на повышенных, к слову, тонах, прикрываю глаза и мысленно окончательно переношусь домой. Он мрачный, мой посёлок. Но в воздухе всегда приятно пахнет смолой и хвоей. А в домах ладаном. Он отзывается в сердце болью – я приемная дочь, и вот откуда вся эта нелюбовь, но там родные глазу места и чарующий воздух гор, цветов и трав, что наполнял когда-то легкие радостью. Он чужой мне, по сути, но душа все равно тянется. В пятнадцать я узнала, что приемная. И судя по документам и письму, что нашла в кабинете отца – моя настоящая мама живет неподалеку от Санкт-Петербурга…Вот туда я и мечтаю сбежать. И сбегу! Вопрос времени! Почти засыпаю, качаясь на волнах – во мне кило клубники и бокал шампанского. Под голос Вадика так приятно кимарить. Но радужные мысли вновь перебивают воспоминания… … В помещении старой лютеранской церкви душно. Полно народу. Прихожане возбужденно перешёптываются, обсуждают какую-то только им понятную хрень. И ведь даже не библейскую, а так. У них здесь собственный бог, своя вера. Сектанты. Мать и отец в нарядах, сияют счастьем. Громче паствы жарко шепчут новости: одна из их дочерей выходит замуж. И ни за кого-нибудь, а за сына самого богатого человека в крае. Вокруг них дышащий любопытством круг – находятся в церкви, а в глазах зависть. Богохульники. Я нервно поправляю подол длинной черной юбки, голубые глаза сверкают гневом на смуглом лице. Черные волосы непослушной вьюгой мечутся, словно живые, вокруг лица. На сцене вопит хор. Аллилуйя. Спасите, помилуйте. Народ умолкает, впитывает происходящее в себя жадно, заряжается, как говорит отец на неделю грядущую. Отец качается из стороны в сторону – это пение его заводит. С виду приличный человек – уважаемый в их поселке, почитаемый в общине. Богатый с недавних пор, как землю всю распродал под строительство. Солидный. С виду и не скажешь, что конченый тиран и деспот. Сейчас в его глазах теплый свет, а в стенах дома ярость и гнев. Я только таким его всегда и помню Мать пляшет. Господи, да они все тут в медленный пляс пустились, точно зомбированные. Мама преподаватель. Ее уважают. Любят. Ценят. Она говорит умные вещи, заученные по учебникам за много лет. А дома… Дома ее черти по частям разбирают. Она уже много лет предрекает нам – своим дочерям – смерть. И жадно верит в это проклятие. И вера ее настолько сильна, что ее дочери – родные и я, приемная – и сами уже боимся и сомневаемся. А что, если она права? Когда-то она жила в большом городе. Я видела ее фотографии с юности, спрятанные в шкафу – она в рокерской косухе в Ленинграде с сигаретой в зубах, в чулках и короткой юбке, а ей там еще шестнадцать! И замужем она была до отца за рокером, и вроде бы даже рожала. Только где тот ребенок, никто не знает. А потом случилось что-то, и цыганка сказала ей, что расплата за содеянное на ее роду будет, что заберут темные силы её дочерей до двадцати пяти лет, никого не оставят. Она испугалась. Переехала сюда в божью благодать, подальше от города и грехов. Замуж вышла, нарожала, как назло, не сыновей, а дочек, и меня из приюта взяла. Специально. Не зря всё моё детство приговаривала: «Тебя заберут в искупление грехов моих, а старших – то бишь родных – не тронут!». Так и получалось, что взяли меня только как приношение, как жертву. Вот и жди, Сашенька, своего часа. Но старшей сестре Ульяне двадцать четыре и ничего, жива! Как и мы, пятеро остальных... После церкви застолье. Семья жениха приглашена на обед. Все сияют улыбками, кроме меня. Сестра ест как свинья. Берет жирную куриную ножку, прикусывает, а потом засовывает всю себе в рот и, посасывая, обгладывает. Смотрится до жути вульгарно, и просто нет слов, как противно. Меня передергивает. Перевожу взгляд на её жениха, что сидит рядом и прожигает меня взглядом. Насквозь. До дрожи в ногах, мурашек по коже, которые несутся бешеным галопом и застывают где-то в районе торчащих сквозь тонкую майку сосков. Показываю ему язык – нечего меня похотливым взглядом пачкать! Он тотчас отводит взгляд, делает вид, что мне показалось. Неспешно пьёт коньяк, кивает отцу, который по пьяной лавочке втирает ему какую-то библейскую хрень. Ага, святоша хренов. Идеальная семья прихожан. За столом пять сестёр, и три из них тайно бегают по мужикам. Вот и Ульяна, самая красивая из нас смотрит на жениха и тоже пускает слюни. Призывно засовывает виноградинку в рот и в тот момент, когда её белые зубы раскусывают плод, по губам её стекает сок, а грудь третьего размера колышется от удовольствия. Я прикрываю глаза, и мысли вихрем беснуются в голове: …Господи, куда я попала. И как выбраться из этого ада?