9

Он целует меня так жадно, что я от новых ощущений, которые разрывают меня на части, просто схожу с ума. Пытаюсь цепляться остатками разума за ниточки благоразумия, но они растворяются в моих руках, рвутся, словно сотканы из тонюсенькой паутины. А Вадик паук. А я его жертва. Или, наоборот, сейчас со стороны, потому что это я обнимаю его руками и тяну на себя. Хочу раствориться в нем. В нем! Только бы не в этом противном Семке или ему подобных. Нет уж! Зубами выгрызу себе свободу и такого парня, как Вадик! - Сашка, - выдыхает он, обжигая дыханием. – Что творишь? Не провоцируй меня! А я смеюсь. И задыхаюсь от возбуждения. - Хочешь лишить меня удовольствия быть с тобой? – спрашиваю хрипло. Какая я наглая. И раскрепощенная с ним. Мать и отец бы удавились, увидев меня такой. Они же растили меня монашкой. А тут! Разврат, полнейший разврат! - Что? – упирается руками по обе стороны от меня. – Хочешь здесь? Ты же девственница еще! - Еще. Немножко осталось. И стану взрослой. Женщиной. Твоей. - Но ведешь себя, конечно, не как она, - хмыкает. - Кто? – ухмыляюсь, смеюсь. - Кто-то, - фыркает, тянет на себя, и я встаю на ноги, падая в его объятия. - А ты боишься, что ли? - Вот еще. Ты же моя. А я твой! Звучит классно. Если он и шутит, то еще не догадывается, насколько прав. Попался, котеночек! - Капец ты наглая! – мотает головой, когда я запрыгиваю на него, обвивая руками и ногами как обезьянка пальму, а мне смешно. - Есть такое, ага. Прокатились мы знатно. Клубника, шампанское, он. Он упрямо считает, что мне не понравилось. Типа я все пропустила и планы у него другие были, но какой же он дурачок. Мне везде будет хорошо, где есть он! Цепляюсь за его руку, когда идём по берегу. Он снова смеётся, называя меня несерьёзной, а я дую губы и читаю ему стихи! Бродского вообще-то, которого в школе не проходят, который вообще запрещёнкой в семидесятых был. - Ни тоски, ни любви, ни печали, ни тревоги, ни боли в груди... Декламирую стихи, с выражением, крича в закат. Он мотает головой, пытается меня схватить, но я убегаю. Показываю ему язык, маню пальчиком. - А, знаешь, - говорю вдруг серьёзно, - я бы хотела переместиться в Ленинград, в семидесятые, когда фарцовщики по Невскому гуляли и девчонки в юбках коротких и косынках в полосочку. Говорю ему об этом, прыгая вокруг него как сайгак. Он называет меня козочкой и громко смеётся, запрокинув голову. - А у тебя получилось бы легко закадрить какого-нибудь иностранца. - Ага, - смеюсь, - в гостинице "Интурист". За колготки фирменные и помаду американскую. - Фу Сашка, ты вроде из тайги какой-то, а разговоры как у столичных прожженных шлюх, - морщится. И теперь смеюсь я. Во все горло улыбаюсь. - Дурак! – верещу. – А ну-ка посмотри! Так? Так бы я их кадрила? Отбегаю в сторону и вышагиваю по песку, тянув ножку. Они у меня длинные, просто космос! Он ойкает, хрипит, облизывается, закатывая глаза. А потом делает выпад вперёд и хватает меня за руку. Тянет на себя и когда я падаю на него, сминает мои губы настойчивый и властным поцелуем. А у меня земля из-под пяток уходит. Всё кружится, плывёт! - Сделай меня женщиной, а? – шепчу ему в губы. Он задерживает дыхание, о чем-то думая. И я тяну его за руку. Увожу с берега. Кружу перед ним как заведенная. Он ухмыляется, а сам пожирает взглядом. - Я сегодня, Вадимушка, только твоя!