Глава 9

Мы возвращались с отцом домой. К нему.

Выглядел он тоже устало и помято. Дремал рядом. Или просто сидел, прикрыв тяжёлые веки.

Это было как раз время обо всём подумать, сложить пазлы в голове. И наметить хоть какие-то, но первые шаги к новой реальности.

– Что, до сих пор не выветрился из тебя Яр Невский, да, дочь? – хрипло рассмеялся отец, не открывая глаз. Но мне почему-то показалось, что он наблюдал за мной, видел все эмоции, что я переживала, просчитывал все ходы, что я нарисовала в своей голове. – Это ж надо: восемь лет прошло, а верёвочка осталась. Канат, считай. Хорош, чёрт, этот Яр, да?

– Папа… – я не хотела это с ним обсуждать.

– Я двадцать пять лет папа, – проворчал он. – Вот, сепарирую тебя, радуйся. И не какому-то амёбе-Лёве тебя отдам, а настоящему мужику.

– Который прогорел в бизнесе, – веско заметила я.

– Пф! – фыркнул отец. – Что ты об этом можешь знать, девочка? Не тот пацан плох, что деньги потерял, а тот, кто сломался и выхода не нашёл.

– Судя по всему, выход нашли за него. И особо не спрашивали, хочет он жениться на мне или нет.

– Хочет, дочь, хочет. Я видел, как он на тебя смотрел. И как вы переглядывались – тоже видел. И как его вело от тебя – трудно не заметить. А всё остальное – приложится. Уж поверь. Я его не с улицы выдернул, Ярика твоего. Я за ним много лет наблюдал.

Я покосилась на отца. Вот это новости, однако.

– Интересно, почему сейчас? Не тогда, не чуть позже, а именно сейчас?

– Время пришло, – пожал отец плечами. – Тогда не время. Позже – тоже. Сейчас – в самый раз. И для тебя, и для него. В общем, устал я, дочь. День был напряжённый. Завтра – рабочий. Приедем, переоденешься – и домой к себе давай. Я распоряжусь, чтобы тебя отвезли. И да, с Лёвой своим коровой решай сразу. Не жди и не мымри.

Легко сказать. Но отец такой… режет по живому, когда надо, и не сомневается. Он привык жёстко, не оглядываясь на чувства других людей. У него правило: выживает сильнейший, а кто сломался – сам дурак, слабак и так далее.

Я почему-то думаю, что и я закалилась в битвах с ним. Не стала бездушной, но научилась лавировать, уворачиваться, выживать, прыгать через барьеры.

Переодеться в привычные вещи – это всё равно что сунуть руку в тёплую ароматную пену. Вот это по-настоящему свобода. Снять изысканную шкуру и стать собой.

Больше всего на свете я хочу зайти в свою квартиру, закрыть дверь, скрутиться калачиком на диване и уснуть. И малодушно думаю об этом. Но ещё в машине мне звонит Лёва. Волнуется. В голосе его слышна тревога и забота, и я получаю колоссальнейший заряд вины где-то в солнечное сплетение.

Почему я пошла у отца на поводу? Почему не боролась за своё? Сложно сейчас сказать.

Я всегда последовательно отстаивала свои права, но в данный конкретный момент спасовала и находилась, словно в тумане. Не понимала, куда иду и зачем. Почему подчинилась обстоятельствам, которые сложились не мной и не в мою пользу?

Миллион вопросов – и ни одного вразумительного ответа-аргумента. Во мне появился и жил коктейль – разрушительная смесь, разъедающая мои принципы и устои.

Тревога – вот что я ощущала. Дрожь в предчувствии дурного, неизведанного, того, к чему я не была готова.

– Приезжай, – говорю я Лёве, – нам надо поговорить.

Как я буду объяснять ему весь тот бред, что со мной случился всего за одни сутки, я не представляла. Даже приблизительно не могла сочинить более-менее связную речь, но моя жизнь сделала крутой поворот, и выруливать из него – мне.

– Что-то случилось? – Лёва – такой родной и такой тёплый. Внимательный взгляд карих глаз режет меня пополам, и я сдерживаюсь, чтобы не согнуться.

– Случилось, – отвожу я глаза и вздыхаю.

Он не делает попыток подойти, обнять или утешить. Растерян. Вот это я не люблю в нём больше всего. Когда он не в своей тарелке, когда чувствует дискомфорт, то замыкается на себе, не становится опорой, а сам теряется, будто ребёнок, и требует утешений.

Глядя на Лёвушку, я снова прокручиваю миллион вопросов в голове. Любила ли я его? Да, по-своему. То тепло, ту радость, что он мне дарил, те минуты счастья, что мы делили вместе, но всё же порознь, так и не решившись съехаться и жить под одной крышей.

Было ли это моё решение? Нет. Так у нас установилось. Лёва, как и я, нуждался в собственном жизненном пространстве. У него своя специфика работы, требующая сосредоточенности. Я, наверное, не могла организовать совместный комфорт, который бы подошёл нам обоим.

А может, это и произошло именно потому, что мы до конца, до донышка не нуждались друг в друге. Исподволь настырно стучалась мысль: вероятно, мой отец всё это видел и понимал? Или у Лёвушкиной дистанции тоже имелся своеобразный поводок, за который мой слишком властный папа дёргал? А я предпочитала этого не замечать? Жила в иллюзии, что это только моя жизнь?

Я веду Лёву на кухню. Место силы, где можно спрятаться за вещами и атрибутами. Где можно сделать вид, что пьёшь чай, а на самом деле – решаешь очень уж непростые жизненные задачки.

Лёва молчал и выжидал. Смотрел на меня встревоженно. Я чувствовала его неприкаянность и неуверенность.

– Я выхожу замуж, Лёва, – вот так, без подготовки, без страховки. Мне не хотелось ходить вокруг да около, кружить и раздавать намёки. Уж лучше в лоб. Совсем как мой отец.

Лёва рухнул на стул. Моргал растерянно.

– Естественно, не за меня, – глухо констатировал он и для уверенности кивнул головой, мол, понимаю. – И как долго?.. Ты скрывала от меня? А я ведь чувствовал: у тебя кто-то есть. Ты в последнее время совсем отдалилась, Ри.

Я думала, уже ничто не сможет удивить меня сегодня. Оказалось, нет. Дно ещё не пробито.

– С чего ты это взял? – кажется, я тоже растерялась до слёз. Особенно поразило меня, что Лёва так мог обо мне подумать.

Он только пожал плечами. Больше не смотрел на меня. На вид он выглядел сломленным и бесконечно одиноким.

Высокий, немного нескладный. Чуть длинноватые волосы живописно падают на красивый лоб. Острый кадык делает судорожное движение. Кажется, Лёва сглатывает.

Он высокий. Пальцы у него длинные.

– Мой пианист, – называла я его иногда шутя.

– Программист, – улыбаясь, возражал он мне.

Лёва был милым ботаном. Немного рассеянным, но в меру, очень чистоплотным, интеллигентным.

Спокойствие – вот что нравилось мне в нём больше всего. Тихая гавань, где мне удавалось отдыхать душой. Я не уставала об этом повторять. Мне виделось нечто плавное и незыблемое в наших отношениях. Оказывается, всё не так. Лёвушка сомневался во мне. Переживал о чём-то, но ни разу ни о чём не спросил, не поговорил по душам, предпочёл медленно вариться в каком-то собственном аде-яде.

– Всё совершенно не так, как ты думаешь, – заявила я. – Я вообще поражена, что ты, оказывается, сомневался во мне, придумывал что-то и молчал.

– А что говорить? – снова пожал он плечами и посмотрел мимо меня в стену, а затем всё же заглянул в глаза. – Тебя всё устраивало. Замуж ты за меня пойти не захотела. Съезжаться – тоже. Мы хотя бы могли попробовать, но нет.

– Но ты же ни разу не предложил, – я растерялась ещё больше и в голове всё смешалось.

Сложный, выматывающий душу день. А теперь ещё и это – разбор отношений, которые казались мне прочными и незыблемыми. И я ведь хотела их сохранить! Хоть как-то. Пережить договорной брак и выбраться из него с честью, чтобы и я, и Невский – каждый из нас – мог вернуться к отправной точке, из которой нас вырвали, и продолжить привычную нормальную жизнь.

– Я всегда прислушивался к тебе, Ри. Чутко. Мне казалось, я действительно чувствую тебя, твои настроения, желания. Я не хотел ничего навязывать. Считал, что однажды мы придём к общему знаменателю. Сейчас же ты заявляешь, что выходишь замуж. О чём я, по-твоему, должен думать?

– О том, например, что сегодня я ездила к отцу. И что это его инициатива, а не моя. Что мне предстоит договорной фиктивный брак.

– А, да. Твой отец, – враз поскучнел Лёва, – как-то я не подумал… Я для него плох, да? Можешь не отвечать, я и без того в курсе. Мы имели с ним беседу ещё на заре наших с тобой отношений.

Лёва никогда об этом не рассказывал, но, зная отца, я могла бы догадаться, что и его он прощупает не просто на расстоянии, а и вблизи.

– Он мне тогда прямо заявил, что ты не для меня. Что у меня кишка тонка – любить и оберегать его дочь. Что такому, как я, он бы даже цветы в поле охранять не позволил, а не то что его самый ценный элитный букетик.

– Почему мы говорим об этом только сейчас? – спросила я. – Почему ты не рассказал мне?

– Зачем? – снова дёрнул он плечом, но уже как-то нервно, словно ему что-то мешало, душило, но эмоции всё ещё не прорывались сквозь этот кокон какой-то обречённости. – Я думал, что это только нам решать. Тебе и мне. И что время расставит правильные акценты. Но я ошибся: это не мы делали, а твой отец. И ты, как всегда, не смогла ему противостоять.

– А ты смог? – уж в лоб так в лоб. Зачем из нас двоих делать виноватой меня?

– Нет, не смог, – в глазах Лёвушки плескались вина и раскаяние. – Увы, против таких танков ещё не придумали противоядие. Наверное, я догадывался, что рано или поздно всё закончится. Я услышал тебя, Ри. Я должен уйти, чтобы ты вышла замуж не за слизняка, не папенькиного сынка, не за слабака. За какого-то там элитного охранника, который сумеет тебя защитить. Неплохо было б, если он сумел и от отца тебя отгородить хоть как-нибудь. Но не для того тебе мужа выбирали.

– Это будет договорной фиктивный брак, – повторила я, как попугай. – Мы с Яром обо всём почти договорились.

Лёва невесело усмехнулся.

– Боюсь, тебе ещё очень многому придётся удивиться. И я бы рад был, да… если б всё вот так складно, как ты рассказываешь. Я даже готов подождать, честно, Ри. Пока твой фиктивный договорной брак закончится. Я не настолько благодушен и равнодушен. Не настолько благороден. Я бы хотел быть с тобой. Ты же как звёздочка. Яркая. Необычная. С тобой интересно. А я люблю тебя, ты же знаешь, Ри? Так люблю, что даже это готов глотнуть. Эту пилюлю от твоего ненормального папаши.

Все рамки ломались, лопались, искажали реальность.

Неожиданно я всхлипнула и сделала шаг Лёвушке навстречу. Он сидел. Я стояла. Его руки обвились вокруг моей талии, а лицо уткнулось в живот.

Но это были не объятия страсти, нет. Это было то самое тепло и утешение, в которых я нуждалась.

Как дети, что жмутся в темноте друг к другу, надеясь, что развеется страшная тьма, так и мы искали возможность спрятаться от жестокостей окружающего мира. И не понятно, кто ещё кого утешал.