Глава 7. Сергей. Волна апатии и разочарования

Пятница. Конец адаптационной недели, которую в шутку прозвали в отделе «курсом молодого бойца для начальства». Ад кромешный. Мой новый зам, подполковник Крутов, — сухопарый, юркий мужик с глазами-щелочками — оказался мастером тонкого саботажа. Документы «теряются», указания исполняются буквально, чтобы выставить идиотскими, а в кабинете начальства штаба он уже дважды «случайно» упомянул, как лихо справлялся, пока место было вакантно.

Сегодня был кульминационный день. Утренняя планёрка. Я ставлю задачу по переучёту имущества на складах. Крутов, перебирая бумаги, говорит своим сиплым, негромким голосом, который вселялся в тишину как холодный нож:

— Сергей Николаевич, конечно, предложение дельное. Только фонды на внеплановую инвентаризацию в этом квартале не заложены. И личный состав загружен подготовкой к проверке из округа. Если настаиваете — придётся отвлекать людей от уставных занятий. Рискнем боеготовностью?

Весь кабинет смотрел на меня. Я чувствовал себя мальчишкой, который слишком громко заиграл в песочнице у взрослых. Кислящая улыбка Крутова говорила: «Ломать— не строить, новичок».

— Не рискнём, — скрипя зубами, выдавил я. — Отложим вопрос.

— Мудрое решение, — кивнул Крутов, и в его глазах мелькнуло удовлетворение охотника, загнавшего зверя в угол.

Весь день потом я ломал себя через колено, пытаясь вникнуть в местную, запутанную систему отчётности. Бумаги плыли перед глазами, цифры не складывались. Атмосфера в отделе была как в окопе перед атакой — напряжённая, полная подавленного шепота за спиной. Мой секретарь, робкая девушка Маша, приносила папки, боязливо опуская глаза. Казалось, даже она знала, что новый начальник — временная фигура, которую скоро «съедят».

Возвращаюсь домой. В голове — гул, будто я целый день провёл на взлётной полосе. Я хочу только тишины и темноты. Открываю дверь — и меня встречает тёплый свет, запах готовой еды и… её ожидание. Елена. С сияющими глазами, с празднично накрытым столом. Она так ждала этого вечера. А у меня внутри — выжженное поле. Ни сил, ни эмоций. Только раздражение на эту её неуместную, почти детскую радость. На её попытку устроить «праздник», когда у меня в жизни горит и рушится всё, за что я цеплялся.

«Не голоден», — говорю я, и сам слышу, как это звучит тупо и грубо. Но не могу иначе. Любое слово, любое движение требует энергии, которой нет. Я падаю в кресло, пытаюсь отключиться. А она подходит. С вопросами. С участием. И это участие душит, как тугой воротник. Мне нужно не сочувствие, не разбор полётов. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Чтобы эта язва в душе затянулась хоть на время в тишине и одиночестве.

Я отмахиваюсь. Вижу, как гаснет свет в её глазах. Чувствую себя последним подлецом, но не могу остановиться. Усталость и горечь — сильнее.

Просыпаюсь в кресле от озноба. На мне плед. В квартире тихо. На кухне прибранный стол, в холодильнике стоят нетронутые котлеты. Укол стыда — острый и мгновенный. Но следом накатывает новая волна апатии. Завтра надо будет что-то сказать. Извиниться. А я не знаю, как. Как объяснить, что новая должность — не взлёт, а капкан? Что я не герой, покоряющий новые горизонты, а загнанный зверь?

Утро субботы. Я встаю раньше неё, крадусь на кухню, делаю кофе. Смотрю в окно на тот же серый двор. Мысль о «исследовании города» теперь кажется нелепой. Какой город? Какое кино? Мне нужно вырабатывать стратегию, как выжить среди Крутовых. Как восстановить хоть какой-то контроль.

Дверь в спальню скрипит. Выходит Елена. Лицо спокойное, но закрытое. Как у медсестры перед сложной процедурой.

— Доброе утро, — говорит она нейтрально.

— Доброе. Лен, насчёт вчерашнего… — начинаю я.

— Ничего, — перебивает она. — Я всё понимаю. Тяжёлая неделя.

Она говорит это так легко, будто отмахиваясь от мухи. И это «всё понимаю» бьёт больнее, чем если бы она устроила сцену. Потому что это означает: «Я привыкла. Я не жду ничего другого». И мы оба понимаем, что это — правда.

Мы сидим за завтраком. Тишина висит между нами плотной, непроницаемой завесой. Тот самый «чистый лист» испещрён первыми, корявыми и нестираемыми каракулями разочарования. И самое ужасное — я не вижу сил, чтобы взять новый лист. Кажется, кончилась бумага.