Глава 9

Шахты представляют собой переплетение туннелей. Как я успел понять из нашего довольно длинного путешествия, узкие коридоры делят пространство на одинаковые комнаты, а в центре находится большой общий зал с низким потолком. Я представлял все гораздо хуже, ну а тут почти дворец, ага, темновато только и воздух затхлый. Система вентиляции явно приказала долго жить, и ничего хорошего это не обещает. Раздраженный запахами и отсутствием пространства внутренний зверь – это то еще веселье.

Когда мы ступаем в зал, деревенские встречают нас настороженными и испуганными взглядами. Человек двадцать сидят на толстых бревнах вокруг тусклого пламени, такого же, каким горят факелы на стенах – устаревшая уже разработка магов – едва горит, едва отдает тепло, но зато не чадит.

– Главные правила, – мрачно «приветствует» нас здоровяк, поднявшийся при нашем появлении, – не шуметь, чужую еду и вещи не брать, если не предлагают. Но главное – костры не жечь.

Киваю в ответ. Значит с вентиляцией здесь и правда проблемы.

– Где нам разместиться?

– Где вещи кинете, – пожимает плечами верзила и теряет интерес к разговору, возвращаясь на свое место и протягивая озябшие руки к огню.

М-да, вот и все приветствие. Хотя, если учитывать как я сейчас выгляжу, спасибо, что не разбежались по углам, а даже дали инструкцию. А что испугано зыркают в нашу сторону, так даже лучше – сто раз подумают прежде чем сунутся.

В шахтах теплее, чем на улице, скорее всего температура выше ноля, но людям все равно холодно. И у меня нет вот такой магической штуки, зато есть девушка, которая не в состоянии двигаться и хотя бы так греться.

Придется что-нибудь придумать, но сначала перетащу вещи.

Оставив испуганную, но храбрящуюся девчонку в ближайшем свободном к большому залу, до которого доставал тусклый свет общего костра, закутке – огороженной с трех сторон стенами комнате – я вернулся к саням за вещами. На улице разыгралась настоящая пурга, а в отдалении послышался треск упавшего дерева. Надеюсь это не продлится слишком долго.

Вдохнув на прощанье морозный воздух полной грудью, уже практически повернулся в сторону пещер, но вдруг передумал, скинул одежду и обернулся волком. Не помню когда последний раз оборот получался так легко и безболезненно. Чертова зверюга, раньше нельзя было так же легко выпрыгивать?

Помня о Лили, которая совершенно беспомощная в окружении недружелюбно настроенных соседей, не смог насладиться охотой и довольно быстро вернулся с добычей. Надеюсь зайца хватит, чтобы обменять его на артефакт согревающего огня, иначе придется идти еще. И рад был бы, но чем дальше я от Лили, тем паршивее становится, и тем беспокойнее волк.

Встать на две ноги вместо четырех оказалось проблемой и это сильно озадачивало. Мой зверь был той еще ленивой задницей и редко проявлял жажду жизни, обычно выманивать его приходилось с усилиями, а вот уступал место человеку он всегда с облегчением, будто скидывал едва выносимую тяжесть. Никак надеется подлизаться к неприступной девчонке? Хрен тебе. Ее жалость и умиление к ручной зверушке — это не то, что нужно.

Умыв перепачканную в крови рожу снегом, оделся неспеша и, закинув вещи на спину, углубился в пещеру.

Зверь чувствовал приближение метели, нервничал, не любил узкие коридоры, но все-равно рвался к паре. Сейчас я должен был быть на полпути к следующему городу, и наверное, застань такая погода меня в дороге, пришлось бы туго. И похрен было бы, но теперь… Тащить кудряшку с собой не вариант, оставить ее тут одну в таком состоянии еще хуже. Коротышка наверняка уже далеко, и с каждым днем найти его становится все сложнее, но если выбирать между девчонкой и украденным наследием… Для двуликого выбор очевиден и человеческая часть в таких вопросах практически ничего не решает. Даже интересно, смог бы я оставить кудряшку тут, если бы зверь вдруг заткнулся и дал мне право выбора? Вряд ли. Я же не настолько скотина. Так что придется постараться и найти рыжего позже. Надеюсь только, что успею до того, как он натворит что-нибудь еще. Хотя сложно представить, что же можно сделать с артефактом, который подчиняется только наследнику, то есть мне? Есть догадка, что он выкрал его ради выкупа. Но почему тогда не заявил о себе?

Оказалось зря я торопился к Лили, девчонка спит, отвернув лицо к стене.  Хотя нет, не спит. Притворяется, но ее право. Занавесив проход простыней, которую прихватил на всякий случай, выхожу, намереваясь найти кого-то голодного и сговорчивого, но тут за самодельной шторкой слышится тихий всхлип, и внутри все замирает. Ненавижу это состояние. Еще мгновение назад я четко знал, что мне необходимо сделать, а теперь сердце тарабанит в ребра и позвоночник выпрямляется в напряженную струну. Она там ревет что ли? И я бы рад слинять куда-нибудь, да хоть бы и в метель запастись едой на неделю, а то и две вперед, но тело само качнулось обратно, в сторону девчонки.

Отодвигаю шторку, бесшумно подхожу к брошенным прямо на пол шкурам и замираю. Она лежит не шелохнувшись и даже не дыша, а я стою, пытаясь подобрать утешительные слова, но потом плюю на все, падаю сначала на колени, а затем и вовсе ложусь рядом, пододвигаясь к напряженному телу, прижимаясь к ее боку. И не то чтобы от моих действий стало легче хоть кому-то из нас, но от ощущения правильности мне самому становится дышится свободнее. Хочется надеяться, что и она переживает то же самое, но в отношении Лили я ни в чем уже не уверен.

Замерев на пару коротких мгновений, девчонка пытается оттолкнуть меня, но куда ей, с больной-то спиной?

– Отпусти, – бурчит напряженно, но в голосе не слышится больше прежней категоричности. Игнорирую неубедительный приказ, зарываюсь пальцами в мягкие волосы, другой рукой ныряю под ее одежду, мечтая добраться до тела, но путаюсь в бесконечных слоях ткани. И когда мое копошение начинает становиться нелепым, оставляю безуспешные попытки, сосредотачиваясь на ощущении шелковистых прядей на кончиках пальцев. О да, казалось, я целую вечность мечтал посмаковать эту мягкость. – Да отпусти ты, – ее голос еще более сдавлен, а отталкивающие меня руки замирают на груди, и как же я счастлив, что отдал ей почти всю свою одежду, потому что через тонкую ткань рубашки чувствую ее прикосновения практически так же, как если бы она коснулась моей голой кожи.

В том месте, где она лежат ее ладони становится нестерпимо горячо, и мне хочется зажмуриться, пережидая приступ какого-то прямо-таки щенячьего восторга. С трудом борюсь с желанием теснее к ней прижаться, отчасти потому, что понимаю, Лили еще не готова к чему-то б о льшему, но в основном меня останавливает ее травма. Пока не встанет на ноги, придется держать себя в узде. Но вот так-то можно? Я наконец-то пробираюсь сквозь тряпье и дотрагиваюсь до кожи под грудью, чуть выше корсета, который мы затянули слишком низко, фиксируя поясницу. Зря я переживал, что девчонка замерзнет, она под одеждой такая горячая, что хочется впиться в шею, чтобы ощутить на языке вкус и запах ее кожи. Еще немного и окончательно озверею.

И тут я снова слышу всхлип, а от осознания, что это я один тут с ума схожу от внезапной близости на меня словно ушат ледяной воды выливают. И пока я пытаюсь привести мысли в порядок и осознать происходящее, а точнее вернуться из мира своих фантазий в действительность, истерика Лили набирает обороты.

– Да что случилось-то? – я сам не узнаю свой голос. Сиплый, сдавленный какой-то.

– Я не могу ходить, – говорит тихо, но таким тоном, что становится тошно от собственного бессилия. – Не могу, понимаешь?

– Это временно, – и хрен знает, вру я или нет.

– Да? – она вскидывает голову, и в глазах такая надежда, что я сказал бы что угодно, лишь бы не увидеть в них разочарование или, что еще хуже, обреченности.

– Конечно.

Она смотрит какое-то время на меня, а затем надежда сменяется решимостью, но какой-то ненормальной, пугающей.

– Помоги мне встать!

– С ума сошла? Нет.

Вот сейчас мой голос даже не дрогнул. Если она не дает мне поставить ей метку и решить одним этим действием все ее проблемы и наши разногласия, то вот навредить самой себе я ей точно не позволю.

И в ответ на это мое решение в голубых глазах полыхнула злость. Ну что ж, момент затишья прошел, пора готовиться к буре?

– Ты не имеешь права решать за меня!

– О, еще как имею, – ухмыляюсь самодовольно. Кудряшка в гневе мне как-то привычнее, чем страдающая. Волк настроен скептически – в отличии от меня его не устраивает ни одна из этих эмоций, ему подавай ее вечное довольство.

– Ты мне никто, – она отталкивает меня, и на этот раз я не сопротивляюсь, хотя без ее рук на груди становится холодно и как-то тоскливо, а потому я не спешу встать и уйти, хотя в воздухе ощутимо пахнет скандалом. Пусть.

– И тут ошибаешься. Мы теперь связаны, и чем дольше ты будешь это отрицать, тем больнее от этого будет потом тебе же.

– Ты не понимаешь! – выплевывает мне в лицо, и теперь я вижу, что она просто в отчаянии. Да что случилось-то? Что за трагедия на пустом месте? Ну да, есть проблемы, но это же мелочь, которая решается простым укусом. Я даже на близости уже не настаиваю, рассматриваю метку не как путь к запредельному удовольствию, а как лечебный метод. 

– Ну так объясни, – стараюсь говорить спокойно, потому что из нас двоих, хочется верить, именно я тот, кто контролирует ситуацию.

Она закусывает нижнюю губу, а затем краснеет, да так, что краска заливает ее лицо от корней волос и теряется под одеждой, окрашивая и шею. Стараюсь не выказать удивления и не опуститься до насмешек, жду терпеливо, а когда она, наконец, говорит, я едва сдерживаю нервных смех. Вот уж действительно женщины странные создания!

– Мне в уборную нужно! – Она выпаливает это и резко отворачивается.

– Сразу бы сказала, – говорю спокойно, хотя какой отличный повод подразнить ее! Надеюсь она оценит мою сдержанность, мне это не просто далось.

– И что бы ты сделал?

– Дома помог бы сам, но ты среди людей, я могу позвать какую-нибудь женщину.

Лили смотрит на меня непонимающе, а затем ее губы трогает робкая улыбка. Тяжело сглатываю, потому что это простое движение уголков ее губ воспринимается мной как самое прекрасное, что я когда-либо видел. Руки чешутся от желания обхватить ее лицо и отпечатать ее улыбку на своих губах. Это самое естественное, что может быть в мире, но оно под запретом, потому что моя пара очевидно упала с дерева, и я не про недавний случай, а про ее падение в раннем детстве, в котором я уже практически уверен, потому что не вижу логики в ее поступках. Но вот она улыбается, и мне плевать на все остальное. Она улыбается.

– Жди тут, я скоро, – говорю, и вижу как ее улыбка переплавляется в саркастическую.

– Очень смешно, – она отворачивается, а я стою, не понимая, где снова ошибся, – Ты еще добавь, чтобы никуда не уходила.

– Да я не это... – начинаю оправдываться, но хмурюсь и затыкаюсь на полуслове. Если она не понимает очевидного, не желает видит в моих глазах обожание зверя, который может дразнить, но никогда не обидит, нет смысла что-то объяснять. Бросаю короткое: – скоро буду, – и ухожу.

Нужно разыскать мельника и его семью. Кажется, они тут самые дружелюбные.