Глава 10

Я почувствовала тот момент, когда перегнула палку. В любом другом случае я извинилась бы… но это же Вальтер! Это он тот, кто должен извиняться, а никак не наоборот. Это его выбрали вместо меня, и все началось именно из-за этого.

Закусив губу, смотрю на остановившую движение после ухода двуликого штору. Я всегда старалась быть справедливой, и сейчас тонкий, едва слышный, раздражающий, но настойчивый голосок внутри меня пискляво нашептывал, что Вальтер старается. Одежду мне отдал, еду достал, тем более мясо, а не промерзшие корни, которые, хоть и питательные, жутко мне надоели. Он принес мне обезболивающее. Дважды. Хотя мог бы просто расслабиться и подождать немного когда я начну выпрашивать его укус, который поставит меня на ноги и решит большинство моих проблем. Кроме одной. Убежать от него станет только сложнее.

И весь он из себя такой хороший, замечательный, а я такая плохая, придираюсь к словам, не ценю заботы! И от этого делается только еще хуже, пропасть между нами только шире. Потому что это напоминание мне, какой я могла бы стать, если бы меня воспитывали любящие родители. Мои родители! А теперь я будто испачкана своим прошлым, вывалена в нем как в липкой грязи в то время, как он сверкает на солнце такой чистый, холеный, весь из себя ответственный! И мне не стряхнуть эту грязь, не отмыть ее водой, неужели он не видит этого? Так сосредоточен на себе потрясающем, что отказывается видеть очевидное – мы не пара! Как не крути, мы не пара. Я всегда буду плохой, а он всегда будет хорошим. Я изгой в семье, он любимый сын. Меня кормили улицы, а его – теплая рука моей матери.

Пропасть между нами слишком широка.

Невеселые размышления прерывает заглянувшая за шторку жена мельника. За свое недолгое пребывание в деревне я видела ее только раз, мельком и издалека, а потому пытаюсь произвести хорошее впечатление, потому что нуждаюсь в ком-то, с кем можно поговорить безо всякого подвоха.

Короткий обмен любезностями, а затем неловкая пауза и я краснею, понимая для чего она здесь.

– Не переживайте так, – женщина мягко улыбается, – я за свекровью ухаживала, такого насмотрелась, что меня уже ничего не смутит.

– Мне от этого не легче, но спасибо за попытку, – смущенно улыбаюсь в ответ.

– Ваш муж сказал, что у вас больная спина. Я постараюсь все делать аккуратно и буду приходить несколько раз в день или когда позовете.

Киваю, переваривая слово «муж» и размышляя, уместно ли будет исправить это заблуждение? Решаю, что так даже лучше. Вряд ли эта милая женщина останется такой же милой, если узнает, что я живу с посторонним мужчиной.

– Ваш врач дал какое-то обезболивающее, так что сейчас спина не болит, можете не сильно осторожничать.

Женщина снова улыбается

– Свекрови его порошки очень помогли. Но если вы не при смерти, не советую злоупотреблять тем, что дает Мартин.

– Учту, спасибо, – благодарю, дав себе зарок и тут проявлять осторожность. Не хотелось бы бороться сразу с двумя зависимостями – к двуликому и наркотикам.

Когда с унизительной процедурой было покончено и Эмма собралась уходить, я, не ожидая сама от себя, схватила ее за руку, останавливая.

– Посидите со мной еще немного, пожалуйста! – вижу колебание на ее лице и торопливо добавляю: – если у вас нет дел, конечно же.

– Дел нет, но уместно ли это...

– А в чем дело?

– Ваш муж ждет когда мы закончим.

Это еще один довод не дать уйти этой женщине. Но об этом я умалчиваю, конечно же.

– Нам не помешает недолгое расставание, – поясняю, стараясь чтобы улыбка и голос не выдали весь мой сарказм, – когда прикован к постели, не хватает разнообразия в общении.

– О, понимаю, – Эмма вновь присаживается на шкуры рядом со мной, – свекровь под конец жизни стала просто невыносимой. Думаю это потому что встать уже не могла. Лежать целыми днями правда сложно, толку что в теплую погоду мой муж выносил ее из дому.

И Эмма рассказывает мне про свекровь, а затем и про свою семью. Так я узнаю, что ее муж родился в семье мельника поздним и единственным ребенком, из любопытства отправился в город, познакомился там с Эммой и остался. Родители переезжать наотрез отказались, но Эмма с мужем часто у них гостили, пока не умер старый мельник. И тогда молодые еще Эмма с мужем и грудным сыном приехали в деревню, не желая оставлять в одиночестве горюющую по мужу свекровь.

– И хоть мы хотели вернуться в город, но свекровь отказалась уезжать. А потом и вовсе заболела. Хотели пожить тут пару лет, – Эмма смеется, – но вместо этого вырастили на мельнице троих детей. Мы бы и состарились здесь, но сын хотел попытать счастья в городе, а затем и нас перевезти. Он учиться хочет, да и сестер тут замуж пристроить не за кого, – женщина понижает голос до шепота, – честно признаться, в этой деревне Мартин самая выгодная партия. Но отдать за него одну из дочерей? Мое сердце не выдержит. Он же трезвый только по утрам!

Эмма лукаво улыбается, а затем грустнеет.

– Правда теперь поездка сына обойдется дороже.

– Что же изменилось?

– В деревне-то денег не водится, все в основном обмениваемся чем необходимо. Ваш муж вон за зайцев костер выменял. У нас все так делают. И сын уже готов был пешком уйти, потому что на лошадь-то откуда деньги? Пешком дольше намного, сложнее да и опаснее. Но тут прибилась к нам одна лошадка, будто услышал кто да послал в награду за все, что доброе делали. Да вот только...

Эмма грустно вздыхает, а я вдруг бледнею, зная окончание истории.

– Что только? – подгоняю, надеясь что в конце лошадь вернулась к ним, как и было мной запланировано.

– Лошадь эту украли, – Эмма сжимает губы, – никогда мы не запирались на замок. Ну кто запирается, когда в деревне кражу не спрячешь?

– Так почему не вернете? Чужаков-то не было, значит свои украли?

– Люди видели, как она сама пришла к чужим воротам. Но мы ведь дверь закрыли на засов, не вышла бы она сама. Берегли находку. Да и следы человеческие к нашему дому ведут. А вот от мельницы к лесу только лошадиные. Увел кто-то лошадь, вскочил на нее и в лес уехал.

– А зачем? – мямлю, потому что становится нестерпимо стыдно. Ну почему из всей деревни, жители которой косились на меня далеко не добро, я насолила именно этим милым и честным людям?

– Да кто ж знает? Только вот круг сделали и к дому своему привели, а когда мы сообразили и разбираться начали, снег пошел, следов-то и не осталось, а затем и вовсе метель.

Глупое животное, не могла вернуться к мельнице? Все нормальные лошади так делают, а эта прибредает куда попало.

И что же мне делать?

Я, конечно, над Вальтером могу измываться долго и с удовольствием, но вот пользоваться добротой Эммы, зная, что это я их обворовала? Так я точно не смогу.

Я заплачу им. Не то чтобы я купаюсь в золоте, да и сильно экономлю вообще-то, но на лошадь для них раскошелюсь.

Когда Эмма ушла, я еще долго лежала, глядя в потолок и размышляя как же мне искупить вину. Так и не нашла ничего оригинальнее золота, но от этого оно не становится менее действенным искуплением. По крайней мере в этом случае. Оставлю кошелек на их крыльце прямо перед уходом вместе с запиской и извинениями. Да, так будет правильно. Не признаваться же во всем сейчас, когда заперта с и без того недружелюбными людьми в каких-то катакомбах? Воровок обычно не жалуют, а тут и так все на нервах. И пусть я не воровала, а просто одолжила, но кто мне поверит? Найдут козла отпущения и будут рады.

Мои попытки временно успокоить совесть нарушает какое-то волнение за шторкой. Слышно плохо, а встать не могу. Напрягаю слух, узнавая в повышенных голосах назревающую склоку. Слов не разобрать, но в какой-то момент ссора перемещается в большой зал, сопровождаемая нарочито горестным завыванием какой-то женщины:

– Чего твориться-то! Ой, люди, чего творится!

Да что там творится-то?

– Ну зачем ты так? – узнаю в тихом вопросе голос Эммы.

– А как с вашей семейкой еще-то? Сказали же, сама к нам эта коняга прибилась! Тыщу раз повторила уже! И люди-то другие видели!

– Так к нам она в первую очередь пришла. Если бы у тебя коза сбежала, попросила бы вернуть?

– Так то моя коза, а то лошадь приблудная!

– Да зачем вам лошадь-то? Она же ездовая, а вы и ездить не умеете.

Голос Эммы звучал мягко, но истеричная баба прицепилась к сказанному, выворачивая на изнанку все сказанное.

– А вы все лучшее себе хотите, да? За людей нас не считаете! Гляди ж, городские выискались! Ежели верховой езде обучены, то господами себя возомнили, да?

– Да что ты болтаешь-то? Уж как лет двадцать среди вас живем. А верховой езде не сложно обучиться...

Голос Эммы звучит все тише и тише, а в противовес ей совесть моя, на пару с желанием осадить склочную бабу, вопят все громче и громче.

Я обычно очень осторожна, но сейчас, не дав себе время на смакование страха перед последствиями, я делаю то, что должна. И хотя улицы научили меня искать хрупкий баланс между риском оправданным и не очень, но бывают такие моменты, когда просто делаешь, а там будь что будет.

– Это я коня украла, – я крикнула это, чувствуя себя до невозможности глупо. Будет очень смешно, если меня попросту не услышат.

Но повезло, за шторкой воцаряется пауза, а затем тонкая ткань резко отлетает в сторону. Кто-то попросту сорвал ее с петель. На пороге стоит Эмма и растеряно на меня смотрит.

– Что ты такое говоришь?

И пользуясь всеобщим замешательством, зная, что вряд ли у меня есть много времени чтобы объясниться и избежать линчевания, я торопливо затараторила:

– Я не хотела воровать. Одолжила только чтобы запутать след. Мы с... мужем поссорились, и я сбежала, добрела до мельницы, взяла лошадь и выпустила ее в лесу. Хотела мужа по ложному следу направить, но упала и повредила спину. Лошадь сбежала. Я думала она вернется на мельницу, но тупая скотина прибилась куда-то еще. Поэтому заявляю честно, это лошадь мельника, и я сама ее у него... одолжила.

– Воровка, – шипит какая-то грузная тетка, и я узнаю голос той, с кем выясняла отношения Эмма.

Раздраженно закатываю глаза.

– Не воровка. Я одолжила. Предупредить только времени не было.

– Сама сказала что своровала!

Ну да, чтобы привлечь внимание и не такое ляпнешь. Все же иногда не помешает подумать лишнюю секунду. Хочу было открыть рот, чтобы поставить хамку на место, но тут начинается такое, что привлечь внимание я бы смогла разве что обрушив одну из подпирающих низкий потолок колон.

В меня тыкали пальцами, спорили и решали что-то. Что решали, я не совсем поняла, но это явно мне не понравится. Попытавшись приподняться, смогла только на локти опереться.

– Да оставьте себе эту несчастную лошадь, – вдруг выкрикивает раскрасневшаяся Эмма, с нарастающей паникой рассматривая звереющую толпу.

– Так не в лошади дело! Это сейчас лошадь, а потом что? Деньги? Еда? Воровка она и есть воровка!

– Так наказана уже! Видите? Лежит и встать не может!

– А зенки-то наглые, – щурится в мою сторону обвинительница, а я спохватываюсь и пытаюсь вжиться в роль несчастной и запуганной. Этот Вальтер совсем сбил меня с толку, слишком привыкла быть самой собой. – Да поздно притворяться-то, уже все поняли про тебя!

– Да вам чтобы что-то понять, и жизни не хватит, – не выдерживаю, пользуясь наступившей после выкрика Эммы паузой, – Вам объясняют доступным языком, не ваша эта лошадь! Так что тут еще посмотреть надо, кто из нас воровка!

Ну вот, опустилась до склоки. Но если уж жалеть меня не собираются, нужно идти в наступление.

В пещере гробовая тишина, взгляды местных мечутся от меня к хамке и обратно. Заламываю бровь, как бы намекая на очевидность принятия решения. Оглядываю по очередности каждого, кто входит в поле моего зрения, пока не наталкиваюсь на взгляд Вальтера. Стоит в стороне, вальяжно облокотившись на одну из колонн, и насмехается вместо того чтобы броситься на помощь несчастной деве. Вот тебе и истинная пара!

– Что тут происходит? – раздается зычный голос из-за спин и народ расступается, пропуская вперед толстого, но не рыхлого, а скорее крепкого мужика. Местный староста, насколько я успела изучить жителей деревни. Главнее него вроде и нет никого.

– Да вот, решаем чья лошадь, – чешет затылок какой-то парень.

Перебивая друг друга, люди пересказывают подробности скандала, но шум такой, что даже я теряю нить произошедшего. Не выдерживая, мужик машет рукой, и люди замолкают, с ожиданием вердикта всматриваясь в напряженное лицо здоровяка.

– Ниче не понял, – оглашает он приговор, а я едва сдерживаю смех. Это подобие суда просто нелепица какая-то. Очевидно же, что лошадь принадлежит мельнику.

– Это моя лошадь прибилась к мельнице, – раздается спокойный голос Вальтера.

Это он зря...

– Как это твоя лошадь? Ты вообще кто такой? – истерично взвыла моя оппонентка. – Моя эта лошадь! Знать ничего не хочу!

Теперь я насмешливо взираю на обалдевшего от такого напора Вальтера.

– Тихо! – снова встревает староста. – Лошадь мужику отдайте. Ясно же, что с ним пришла.

– Да не нужна она мне, – качает головой Вальтер. – Вреда больше чем пользы.

– Значит моя! – не унимается хамка, и голос ее становится еще пронзительней.

Кажется, Вальтер сейчас зубы в порошок сотрет. Пытается что-то сказать, но его голос тонет в новой волне гвалта, и он оставляет попытки достучаться до разума жаждущей хлеба и зрелищ толпе, рявкает вместо этого:

– А ну все заткнулись!

Решил повторить трюк старосты? Едва не прыскаю от смеха. Хотя трюк срабатывает, но тишина эта чем-то напоминает звук затвора перед выстрелом.

– Воровка она и есть воровка! – разоряется хамка с новыми силами, – как прикажете спать рядом с такими? Под матрас все нажитое складывать?

– Да это рядом с вами спать опасно, – шиплю в ответ, и возвращаю ее слова, – сначала чужую лошадь присвоили, а дальше что? Деньги? Еду?

– Ну так и вали отседава! – тетка совсем взбесилась, раскраснелась и шагнула ко мне, уперев руки в грузные бока. И не лежи я беспомощно у ее ног, не стало бы так страшно.

– Отошла от нее, – вот теперь в голосе Вальтера пропадает наигранная строгость. В низком голосе слышится рык готового к броску волка, и даже у меня по спине бегут мурашки. Мне остается только догадываться, что переживает тетка, глядя во взбешенные глаза моего защитника, но и поделиться ощущениями она не успевает, выпрямившись растерянно, ойкнув слабо, пошатнувшись, слепо шаря по сторонам в поисках опоры, и не найдя таковых, медленно оседая на пол. Теперь она смотрит на подходящего к ней Вальтера снизу вверх и напоминала загнанного в угол зайца, а я завороженно смотрю на своего хищника, что одним только видом превращает всех вокруг в замерших благоговейно перед его силой кроликов. Даже Эмма, которая была на моей стороне и которой опасаться нечего, отступает на шаг, когда он проходит мимо нее. Вот именно поэтому в глазах и поведении любого двуликого видится превосходство. Они умеют поставить на колени одним только взглядом.

Он останавливается в шаге от взиравшей на него в ожидании приговора той, кто еще несколько секунд назад считала себя хозяйкой положения.

– Пошла вон, – тихий рык, почти мягкий, но пробирает до дрожи.