Глава 32

Большая фотография вечернего озера у леса в черной рамке интересно гармонировала с темно-зеленой стеной, навевая спокойствие. Остальные стены были серо-бежевыми.

— Ты сказала, что почувствовала себя брошенной снова. То есть сначала это был Паша, затем Олег Сергеевич?

Я перевела взгляд с фотографии на психолога.

— И мама еще. До них. А в самом начале — папа.

— А как это было? Как они бросили?

— Папу я не знаю вообще, он никогда мной и моей жизнью не интересовался. Оставил меня еще в младенчестве, получается. А мама… мама до второго класса со мной была, но много работала, и я оставалась у бабушки. Классе в третьем бабушка забрала меня насовсем, потому что мама начала в свободное время выпивать и устраивать личную жизнь. Ходили слухи, что у нее чуть ли не с половиной города что-то было. И теплое воспоминание у меня только одно — когда мама на день рождения в третьем классе подарила мне игрушечного розового зайчика, которого я очень хотела. У одноклассницы такой был. Я его до сих пор храню. Но, справедливости ради, и плохого ничего про маму из детства не расскажу. Она была нормальная, но… отстраненная?

Есения пометила что-то в блокноте и поправила край своего длинного коричневого кардигана.

— А какие чувства вызвало состояние брошенности? — мягко спросила она. — В этот раз.

Задумавшись, я зацепилась взглядом за растение в массивном горшке в углу кабинета. Пришлось снова оживить в памяти этот неприятный момент.

К сожалению, психологам иногда приходится заново ломать кости, возвращая уже пережитую боль, чтобы те срослись правильно и не вызывали дискомфорта в течение жизни.

— Пустоту. Одиночество. Обиду… Страх, наверное.

— Страх?

— Да… Мне почему-то стало страшно. И когда Паша меня отверг, и когда Олег Сергеевич оттолкнул. Казалось, что каждый из них был как будто последним и единственным возможным партнером в мире. Думаю… я как-то так могу это объяснить.

Есения покивала и чуть склонила голову вбок, глядя на меня.

— Олесь, а как ты думаешь, почему тебе стало страшно?

Знания, которые у меня были из сферы психологии, подсказывали, что это какая-то история из детства. Наверняка что-то, связанное с родителями.

— Из-за мамы? Из-за того, что она ушла? — озвучила предположение я.

— Скорее всего, да, — подтвердила Есения. — Мама — главная фигура в жизни ребенка, она буквально необходима ему для того, чтобы выжить. Мама кормит, поит, согревает. И когда мама исчезает, ребенок подсознательно испытывает страх смерти, даже если рядом есть кто-то другой. Вероятно, сталкиваясь с отвержением, с брошенностью, ты снова сталкиваешься с той травмой. Но сейчас, будучи взрослой, Олесь, как ты считаешь, ты можешь выжить, оставшись одна?

— Да… Могу, — неуверенно ответила я, заправив прядь волос за ухо.

— Даже если вообще никого рядом не будет?

— Ну, да. Я же могу устроиться на работу и заработать деньги на еду и съемную квартиру. На лекарства. Так что не умру.

— А решить какие-то проблемы или вопросы, если такие возникнут, сможешь? — дружелюбно продолжила психолог. — Уже приходилось это делать?

Я согласно покивала головой, проводя пальцами по краю рукава свитера.

— Да, много раз. Я бабушку особо не вмешиваю ни во что. Поступала сама, в университете тоже со всем разбиралась сама, да и по жизни в целом сама. Максимум с подругой могу поделиться, поговорить, обсудить. Или с тетей.

— Замечательно. — Есения тепло улыбнулась. — Значит, даже в случае отвержения мужчиной ты просто придешь к тому, что было до него, и продолжишь справляться, как и раньше?

— Получается, что так… — согласилась я.

— Хорошо, — протяжно произнесла она, записав что-то в блокнотике. — Скажи, пожалуйста, а почему так больно воспринимать это отвержение?

— В случае с Пашей… Не знаю. Наверное, потому, что это очень гадко, когда ты понимаешь, что с первого взгляда понравилась, а потом человек изменил свое мнение, когда узнал тебя получше. Ну, и я думала, что встретила свою родственную душу, как уже упоминала, а получается, что ошиблась, — вздохнула я. — В целом тут все. Как личность Паша для меня ценности уже не представляет. Не самый хороший партнер, так сказать.

Психолог, глядя мне в глаза, понимающе покивала. Интересно, это был способ показать, что меня слышат и принимают, такой профессиональный момент, или все же женская солидарность и понимание?

— Давай начнем с изменения его отношения. Паша напрямую тебе это сказал? Что ты ему понравилась, а потом он узнал тебя получше, и ты разонравилась?

— Нет, но… — Я пожала плечами, снова уставившись на крупные листья цветка. — Другого объяснения как будто бы и нет.

— Мы не можем быть в этом уверены, — мягко сказала Есения. — Чужая голова — лес, и порой человек сам не знает, кто в нем водится. Паша мог принять такое решение, исходя из какой-либо другой причины.

В общем-то, она была права. Мало ли, что он надумал… И что там произошло, когда я уехала.

— Странно, что он так резко все оборвал, — продолжила психолог. — Обычно, когда человек приходит к тому, что не хочет быть с другим человеком, это происходит более плавно. Если никаких особых событий или ситуаций не случалось, чтобы к этому подтолкнуть.

— Ну да, наверное.

— Но даже если так, если он решил, что ты ему не подходишь. Разве это делает тебя плохой? Если мы берем кусочек пазла от одной картины и пытаемся прикрепить к другой и он не подходит, значит ли это, что с кусочком что-то не так?

— Нет, просто место не его…

— Да, просто место не его, — покивала Есения. — Или второй кусочек, к которому крепят, не из его картины.

Психолог дала мне минуту-две все уложить в голове, затем спокойно спросила:

— Ты сказала, что сейчас Паша как личность и парень тебе больше не интересен. Верно?

— Да. Он мне больше не нравится.

Теперь мне нравился Олег Сергеевич…

— Когда мы влюбляемся, то сталкиваемся с романтизацией. Это совершенно нормально. Естественный механизм. И лишь со временем мы видим реальную картину. Ты влюбилась в этого парня, романтизация сделала его более привлекательным в твоих глазах, и недостающую информацию о нем ты дофантазировала к своему идеальному представлению, зацепившись за какие-то факты. И это нормально. Но теперь, зная, какой он на самом деле, что ты поняла?

— Что он точно не моя родственная душа. Он даже не в моем вкусе… И вообще не понравился мне сначала!

Губы психолога тронула аккуратная понимающая улыбка.

— Значит, вы не из одного пазла детали. Либо он тоже это понял и решил, что ему нужен кто-то другой, но! Не лучше. Просто другой. Либо же у него произошло что-то, что вообще с тобой не связано.

Тяжело вздохнув, я дважды согласно кивнула.

— А как мне забыть Олега Сергеевича? В нем-то я не разочаровалась. Он мне все еще нравится… Но, судя по всему, вместе нам не быть. Из того, что я рассказала, какой вывод о нем можно сделать? Почему он играет со мной в подойди-отойди?

Есения коснулась ручкой подборка, глядя в сторону.

— Без разговора лично с ним однозначные выводы сделать нельзя, — стала рассуждать она, — но, вероятно, тут внутренний конфликт. Ты ему нравишься, привлекаешь. Он же сам это подтвердил, так? — Психолог приподняла брови, и я кивнула. — Также его забота, подарки, касания. При этом что-то останавливает его от сближения с тобой. Его может пугать разница в возрасте и статусе, либо же есть какие-то проблемы, из-за которых он чего-то избегает. Установки, жизненные причины. Все, что угодно. Этот же внутренний конфликт может делать его агрессивным по отношению к тебе временами. Вероятно, поэтому он злился, что ты падала ему в руки — эти падения триггерили чувства, которые он себе запретил. Но, Олесь, надо понимать, что наличие у него симпатии не означает, что это все же к чему-то однажды приведет.

— Я понимаю. И сама больше надежд не питаю… Но как выбросить его из головы? Я же каждую неделю его вижу. И уходить из университета не готова.

— Пока тебе не нужно насильно вытаскивать его из своей головы.

— В смысле? — уставилась я на психолога. — А как тогда?

— Любовь — хорошее, теплое чувство, вне зависимости от того, ответная она или нет, — стала пояснять Есения. — Болезненной и тяжелой невзаимную любовь делает непринятие того, что ты не можешь быть с этим человеком. Насильно избавиться от мыслей об Олеге Сергеевиче не выйдет, во всяком случае, быстро. Пока тебе следует просто признать и принять свои чувства к нему, а также признать и принять тот факт, что отношения построить не выйдет, скорее всего. А дальше мы посмотрим, что со всем эти делать, — мягко улыбнулась Есения.

— Никогда не думала о чувствах в таком ключе… Спасибо… — несколько растерянно отозвалась я. — А если негативные чувства к нему вспыхнут? Злость, например?

— Просто проживи их. Позволь себе на него позлиться. Даже если Олег Сергеевич тебе дорог и важен, это не значит, что ты не можешь испытывать что-то негативное. Вот почему ты злилась на него тогда, в деканате?

— Потому что он позволил себе давать ложные надежды другому человеку, не думая о последствиях, не думая о том, что может причинить боль. Он, конечно, не специально, но… — Я замолчала.

— Но все же позволил, хотя должен был подумать? — подсказала Есения.

— Да.

— Значит, был повод злиться?

— Значит, был, — согласилась я. — Но мне стыдно, что я ему сказала кое-что слишком плохое…

Психолог вопросительно приподняла брови.

— Я сказала… Мне даже вам стыдно повторять. — Я поджала губы. — Это был перебор.

— Я не буду тебя осуждать или оценивать твой поступок. Я тут, чтобы понимать, принимать, помогать и давать возможность рассказывать то, что другому не расскажешь, — напомнила она.

— Ну, да… В общем, я сказала: «Горите вы все в аду»…

Психолог смотрела на меня с пониманием и отблеском сожаления во взгляде.

— Я думаю, Олег Сергеевич понял, что ты просто сказала это на эмоциях.

— На самом деле я ему этого не желаю… — сдавленно произнесла я, опустив глаза к полу. — Ну, если ад есть и все такое…

— Я это знаю. И он тоже.

Я чуть помолчала, обдумывая ее слова, затем сказала:

— Спасибо, Есения. Мне правда стало полегче после разговора… И есть над чем подумать.

— Я рада, — улыбнулась она и глянула на часы. — Тогда предлагаю на сегодня закончить, если у тебя нет вопросов.

— Вопросов нет. Спасибо.

— Жду тебя на следующей неделе?

— Да. Ксении Витальевне привет передать? — улыбнулась я.

— Передай, пожалуйста. — Есения улыбнулась в ответ. — Иногда скучаю по нашей академии и преподавателям.

— Мне тоже нравится там учиться. В целом.

Попрощавшись с психологом, я вышла из кабинета и, засунув руки в карманы куртки, неспешно направилась к метро. В голове крутился наш разговор. Стало действительно легче: казалось, с плеч упал тяжкий груз. Путь все еще предстоял длинным и трудным, но хотя бы без тянущей вниз ноши. Хотелось верить, что работа с Есенией поможет мне измениться, но я понимала — это не случится мгновенно.

Крупные пушистые снежинки медленно падали с темно-синего неба, опускались на дорогу, покрывали голые кусты и ложились на мои волосы. Остановившись, я глубоко вздохнула, подняла голову наверх, любуясь танцем белых хлопьев, и, постояв так немного, зашагала дальше.

* * *

Не отрываясь от листа, не замечая времени и слушая включенный на фоне фильм лишь вполуха, я безостановочно водила кистью, то ополаскивая ее в воде, то набирая новый цвет. Штрихи ложились рядом или, подобно эмоциям, один на другой, запечатлевая на бумаге все мои чувства — все, что было внутри. Отложив большую кисть, я взяла маленькую, чтобы прорисовать детали.

Сложнее всего было правильно изобразить глаза. Передать их ледяной оттенок, глубину, мерцание искр во взгляде. Зато пряди волос легли на лист так же естественно и небрежно, как обычно лежали в жизни. Усилив цвет бровей, я придала выражению лица суровости, а последним штрихом стал белый шрамик на верхней губе.

Готово.

Я выразила все, что хотела. Вложила все тепло, всю любовь и показала, каким вижу его.

Отодвинув от себя портрет, я взглянула на него со стороны. Вышло вполне узнаваемо и стильно. Наверное, это была самая удачная моя работа из всех, которые когда-либо рисовала.

После того как краски полностью высохли, я вставила рисунок в тонкую черную рамку, перед этим подписав карандашом с обратной стороны:

«Олегу Сергеевичу на память. Ведь я вас никогда не смогу забыть».

И пониже, справа еще одно слово:

«Олеся».