Глава 26

Император Дамиан Дагронис

Никогда раньше Эвелин не смотрела на него так. До конца жизни Дамиан будет вспоминать эту похудевшее личико и сияющие счастьем и надеждой глаза, обращённые на него. Глядящие на него так, словно только он существует на земле, луна и солнце этого мира.

И он в этот миг видел только её. Ставшую ещё более хрупкой фигурку, побледневшую, словно полупрозрачную кожу, задрожавшие розовые губы, вспыхнувшие тёплым огнём в лучах солнца выбившиеся из причёски пряди.

Дамиан не мог сдвинуться с места и, кажется, забыл как дышать, впитывая всем сердцем её ослепительно красивый образ. Лишь когда она качнулась ему навстречу, он смог двигаться. Шагнул к ней, торопясь обнять изящное тело, прижать к себе, почувствовать травяной и медовый запах её волос, почувствовать вкус и не мог напиться розовых губ.

Что-то говорил Филип за спиной, но его слова воспринимались надоедливым шумом, не проникая в сознание. Дамиан пил пьянящий мёд её поцелуя и не мог напиться, как песок пустыни никогда не утолит своей жажды, сколько бы воды на него ни вылилось.

— Я так скучал по тебе, — сказал он, когда нехватка воздуха заставила его оторваться от манящих губ.

— Я так ждала вас, — эхом откликнулась женщина.

— Цезз, нисе надо надеть браслеты, — пробился в сознание Дамиана голос Филипа. — Не стоит, чтобы кто-то видел, как вы прикасаетесь к ней, когда её дар не заперт.

С трудом Дамиан заставил себя разжать объятия и отступить на шаг.

— Почему я раньше не взял с тебя клятву, почему всё откладывал, — с досадой произнёс он.

— Возможно, оно и к лучшему, что вы этого не сделали, — неожиданно возразил Филип, защёлкивая браслеты на тонких запястьях Эвелин. — Вашим словам о принесённой нисой клятве наверняка бы не поверили. А теперь есть куча свидетелей, что на нисе Эвелин при вас всегда были браслеты.

Слова Филипа грубо напомнили о том, почему Эвелин сейчас заперта в башне, развеяв сладкий хмель, затуманивший голову при виде желанной женщины.

Дамиан внимательно осмотрел комнату, где провела в его ожидании Эвелин. Выглядело помещение скромно, но походило скорее на келью монахини, чем на темницу. Теперь он увидел и Мару, стоявшую у узкого окна. Значит, и служанки её не лишили.

— Как тебя кормили? Ты так похудела!

— Кормили? — переспросила Эвелин и растерянно улыбнулась. — Кажется, как обычно. Не помню.

— Хорошо её кормили, — проворчала Мара, — если бы она ещё ела.

— Здесь не холодно? — спросил служанку Дамиан.

— Прохладно, но я следила, чтобы госпожа тепло одевалась и пила тёплый отвар вволю. А почему вы спрашивает? Вы разве её сейчас отсюда не заберёте?

Дамиан видел, как счастливое сияние гаснет в глазах Эвелин. Она поняла, каким будет ответ.

— Это было бы неправильно, — ответил Маре Филип. — Подтвердило бы обвинение.

— Хватит, — остановил его Дамиан. — Я сам. Оставьте нас.

Пока стук шагов служанки и шорох плаща Филипа затихал вдали, император мучительно подбирал слова, не зная, как объяснить Эвелин то, с чем никак не могла смириться его душа: он не может сейчас освободить свою женщину.

— Понимаешь, обвинение, что против тебя выдвинули, сковывает мне руки, — начал говорить Дамиан.

Эвелин опустила голову, пряча от него взгляд, и побледнела. Потом сделала шаг к стоявшему у окна стулу. Опустилась на него, забыв об этикете. Казалось, она не в силах стоять. Дамиан шагнул к ней и опустился на колено у ног женщины, чтобы видеть её лицо, так заглянуть ей в глаза. Но Эвелин отвернулась и, уставившись пустым взором в окно, заговорила сама.

— Не надо объяснять. Я всё понимаю. Даже правитель может не всё, — губы Эвелин скривились, словно она съела что-то горькое. — В некоторых случаях правитель может меньше, чем иной подданный. И сейчас как раз тот случай. Ты не можешь на глазах у всех нарушить закон. Даже ради меня.

Может, потому, что Эвелин по-прежнему смотрела в окно, а может, оттого, что обычное для неё отстранённое «вы» заменила на «ты», Дамиану показалось, что всё это говорится кому-то другому, не ему.

Он сжал её холодную маленькую ладонь.

— Эвелин, потерпи до завтра! Я обещаю…

— Не надо! — прервала его Эвелин. — Не надо обещаний, которые вы не сможете сдержать.

Дамиан почувствовал, как пойманной птичкой трепыхается узкая ладошка, пытаясь освободиться из его захвата. Он разжал руку и поднялся с колен. Давно он не чувствовал такой беспомощности и страха. Эвелин права. Слова ничего не стоят. А сделать сейчас он ничего не может. Даже если он заткнёт здесь всем рот и велит освободить Эвелин, слухи о том, что он околдован, уже не остановишь. Они доползут, домчатся до столицы, дав его врагам повод для новых заговоров.

Единственным доказательством того, что он не подвергся чарам, может стать только полное исчезновение из его жизни Эвелин. Внутри всё сжалось, и в глазах потемнело. Нет! Он не готов потерять её!

Дамиану требовалось снова почувствовать её рядом, согреться её теплом, насладиться сладостью. Наклонившись, обхватил её талию, собираясь поднять со стула и крепко прижать к себе.

— Не прикасайтесь ко мне. Пожалуйста.

Голос женщины звучал тихо и безжизненно. Дамиан отступил. Она не хотела его прикосновений, его слов, его… и изменить это сейчас он не в силах. Оставалось только уйти.

* * *

Император ушёл, и Мара поспешила вернуться к хозяйке. Её девочка сидела у окна, но вряд ли видела низкие тучи, что медленно ползли по небу.

— Детка, не отчаивайся. Император тебя не оставит, — попыталась она утешить хозяйку, но Эвелин не откликнулась.

— Что же ты такая невезучая, — тихонько вздохнула Мара, — будто проклял кто тебя в колыбельке.

Она, словно наяву, вновь увидела малышку с окровавленной головой, лежавшую на полу разбитой кареты рядом с умирающей матерью. Малышка тогда казалась такой же хрупкой и слабой, вызывающей жалость, как и сейчас. Сколько раз Маре думалось, что эта тонкая веточка сломается, погибнет, не выдержав навалившихся бед. Но ведь выжила, устояла. И ей, Маре, выстоять помогла.

— Хотя, если и прокляли, то и ангела-хранителя к тебе сильного приставили. До сих пор все беды тебе потом добром оборачивались.

— Я даже знаю, как этого ангела-хранителя звать, — слабым голосом, но всё же откликнулась Эвелин. — Не волнуйся, Мара, я справлюсь. Но сейчас оставь меня. Хочу побыть одна.

— Ладно. Пойду вниз, к оборотням. Если что — зови меня. Я рядом.

Но Мара знала — не позовёт.

* * *

К вечеру всё население замка, где остановился император, затаилось и без нужды старалось не покидать найденных укрытий. Императорские гвардейцы, несшие службу, своей мрачной серьёзностью и приверженностью строгому соблюдению всяческих уставов пугали до дрожи вынужденных проходить мимо них слуг.

Когда император вместе со служанками, нёсшими уставленные яствами подносы, направился к Северной башне, многие вознесли молитву Богине-матери, чтобы она смилостивилась к своим детям и вложила в сердце нисы Эвелин хотя бы каплю расположения к правителю. Потому что после первого посещения узницы император вышел из башни злым, как шершень, и носился потом по замку, жаля каждого, кто давал ему хоть какой-то повод.

Дамиану показалось, что после его ухода Эвелин не пошевелилась. Во всяком случае, она сидела на том же стуле и всё так же невидяще смотрела в окно. И даже не повернула голову в сторону появившегося императора.

Дождавшись, пока служанки расставили на столе всё для ужина и быстро ушли, император подошёл к Эвелин и вместе со стулом перенёс к столу. Сел рядом и принялся накладывать ей на тарелку куски мяса, приготовленного так, как она любила.

— Попробуй немножко. Не хочешь мяса, возьми фаршированный ягодой блинчик. Или молочную кашу.

Эвелин никак не реагировала на слова императора, и он продолжил:

— Если тебе ничего не понравится, велю наказать повара за то, что он плохо старался.

Эвелин посмотрела на него, проверяя, насколько его слова серьёзны. Убедилась, что не шутит. На губах мелькнула тень улыбки, и она положила в рот кусочек мяса.

Дамиан с облегчением выдохнул и взял себе на тарелку хорошо прожаренный стейк. Какое-то время он ел молча, не спуская глаз с ковыряющейся в своей тарелке Эвелин.

— Милая, позволь мне поухаживать за тобой. Попробуй немного стейка.

И император поднёс к губам Эвелин вилку с кусочком отрезанного для неё мяса. Она не стала отказываться, и вдохновлённый успехом Дамиан приготовился скормить ей ещё немного стейка.

— Спасибо, я больше не хочу мяса.

— Тогда блинчики с мёдом? Божественное сочетание вкусов — сладость мёда и свежая кислинка ягод, — расхваливал Дамиан. — Или тебе нарезать запечённое в меду яблоко?

Эвелин аккуратно положила приборы. Посмотрела прямо в глаза.

— Мне начинает казаться, что я смертельно больна и это наш последний ужин. Если это так, то считайте долг отданным. Забота проявлена. Ужин состоялся. Мы попрощались. Продолжения не будет. Милосердней отрубать голову сразу, чем начинать отрезать с пальцев.

До сих пор он старательно гнал мысли о том, что будет завтра, подсознательно веря в то, что никто не посмеет всерьёз угрожать его женщине. Но произнесённые ею слова о «последнем ужине» сорвали утешающую иллюзию. Этот вечер действительно может быть последним, который он проводит с Эвелин. Враг желает лишить его этой мирной радости!

Неприятно загремел нож, выроненный на блюдо.

— Нет! — подался к Эвелин император. — Не последний. Я расстанусь с тобой тогда, когда сам этого захочу, а не по чьей-то указке.

— Что же, тогда тем более нет причин продолжать нашу встречу. Если ужин наш не последний, то встретимся в другой раз, когда у нас будет более подходящее настроение. Я прошу вас, Дамиан, позволить мне продолжить вечер в одиночестве. Мне хочется отдохнуть перед завтрашним судом.

Эвелин сидела выпрямившись и расправив плечи. Голова поднята, на побледневшем лице маска спокойствия. Голос звучал спокойно и твёрдо. Только тонкие пальцы, не замечая этого, терзали салфетку, а глаза блестели невыплаканными слезами.

«Гордая! — восхитился Дамиан. — Воистину благородная. Большая часть тех, кого знаю, ползали бы сейчас с рыданьями у моих ног. Вымаливая обещание о спасении. А она — нет!»

— Я уважаю ваше желание, ниса Эвелин, — склонил голову император. — Предпочёл бы остаться, но подчиняюсь и ухожу.