Глава 27

От толстого кодекса с законами Рихантийской империи Дамиана отвлёк громкий стук и сразу за этим слова вошедшего Гайера:

— Мне донесли, что в Северной башне ты не задержался, и я рискнул к тебе явиться. А то после твоего возвращения мы и не поговорили толком.

В руках приятель нёс поднос, заставленный всем необходимым для дружеской попойки.

— Ты проигнорировал ужин, который подготовил в твою честь хозяин замка. Вот я и принёс немного его чудесного вина и по мелочи для закуски.

— Не было настроения.

— Понимаю. Предлагаю его поправить, — и Гайер поспешил налить вино из принесённого кувшина.

— Нет. Пить я тем более не буду.

— Странно. Я-то думал, ты огорчён, и собирался тебя подбодрить.

— Огорчён? — Дамиан изогнул бровь. — Я бы не назвал так чувство, которое сейчас испытываю.

— Огорчён, расстроен — какая разница? В любом случае вино от него лучшее лекарство.

— Цезз прав: пить сейчас — плохая идея, — раздался от двери голос вернувшегося Филипа. — Когда враг рядом, не стоит вином туманить голову.

— Какой враг? О чём ты? После столицы вам везде мерещатся заговоры. Здесь у нас затишье. Вассалы графа Финлиса и в его отсутствие соблюдают данное им слово. Далий гоняет арджурцев по просторам Тарсийской фемы. Стратиг Аретас надёжно заперт в Тарсе, но от него начинают понемногу бежать люди. Так что всё идёт по твоему плану, Дамиан. Если ты один вечер позволишь себе расслабиться с друзьями, то ничего страшного не случится.

— Гай, как ты допустил то, что случилось с Эвелин? — спросил император, игнорируя протянутый Гайером бокал.

Тот поставил его назад на стол и сделал большой глоток из второго. Только после этого ответил:

— Виноват. Не доглядел. Не ожидал, что этот дурак решится. А потом уже делать вид, что обвинение не звучало, было поздно. Вынужден был действовать в соответствии с законом. Я не думал, что ты так задержишься и слухи успеют распространиться. Печальное стечение обстоятельств. Какой тут заговор?

— Весьма опасный, — не согласился Филип. — Куда опасней того, что зрел в столице. Кто-то искусно ударил в единственное слабое место цезза — в Эвелин. Он не может проигнорировать обвинение и отпустить нису. Иначе все уверятся в том, что император находится под влиянием арджурки. И любой его приказ будет ставиться под сомнение.

— Вот именно! — Гай ещё отхлебнул вина. — Но, прости, Дамиан, ты сам виноват! Если бы ты просто спал с ней, то никто бы ничего не сказал. А ты выставил её чуть ли не как официальную фаворитку, стал прислушиваться к её советам, вот слухи и поползли. Со стороны это действительно выглядело странно. Что, это у тебя первая подружка, что ли? Но раньше они или быстро исчезали, или были красавицы из известных семей. А тут вынырнула неизвестно откуда. Ни кожи, ни рожи. А с каждым днём становится всё влиятельней. Вот люди и стали болтать языками.

— Ты говоришь так, словно их поддерживаешь, — холодно произнёс Дамиан.

— Не поддерживаю, но разделяю всеобщее удивление. Не понимаю, что ты в ней нашёл, чем она тебя зацепила!

— Тебе и не надо понимать, Гай. Это — моя женщина, и, что я ней нахожу, никого не касается.

— Как видишь, касается. Но вообще на заговор случившееся не тянет. Неприятность, конечно, не больше. Как только она исчезнет, все успокоятся. Угрозы авторитету императора не будет.

— Ты идиот, Гай? — не выдержал Филип. — Или слепой? Не видишь, император сейчас еле держит свою силу под контролем, а если с нисой что-то случится и он впадёт в ярость? Ты-то видел его неконтролируемые выбросы и знаешь, чем это чревато. Так что тот, кто это придумал, хорошо рассчитал. Или все думают, что на троне сидит кукла арджурки, или — что смертельно опасный для окружающих маг.

Гайер молча смотрел в бокал, рассматривая тёмную влагу, в которой играли огненные блики от очага. Потом одним глотком допил и махнул рукой:

— Смертельно опасный предпочтительней. Но вряд ли этот провинциальный фанатик мог оценить все последствия своих обвинений.

— Ты о жреце? — переспросил Дамиан. — Понятно, что придумал всё не он. За ним кто-то стоит. Ты выяснил, Фил, кто?

— Ещё нет. Узнал, что жреца поддержал Комин. Его слишком впечатлила история дер Рубитаса. Естественно, что хозяин замка тоже считает как его жрец. Но не думаю, что всё пошло от них. Даю слово, цезз, я найду того, кто всё начал.

— Не удивлюсь, если выйдешь на меня, — принуждённо хохотнул Гайер. — Виноват, перепил однажды и пошутил неудачно. Потом, когда Комин про змеязыких баб сказал, что-то добавил. Не думал, что эти провинциалы всё за чистую монету примут. Прости дурака, Ваше Императорское Величество!

Ёрничая, Гайер бухнулся на колени и склонил голову, изображая покорность. В наступившей тишине треск дров в камине показался оглушительным. Он ждал крика, возмущения, упрёков, но молчание затягивалось. Несмотря на весёлый треск пламени, в комнате вдруг резко похолодало. Гайер поднял голову, чтобы увидеть реакцию Дамиана.

Император сидел, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла, и немигающим взором смотрел на Гайера. Глаза его изменили цвет. Их словно залило расплавленным золотом. На скулах проступил узор, напоминающий чешуйки. Древняя кровь пробудилась!

Лишь сейчас Гайер понял, как сильно он разгневал Дамиана. Император молчал, пытаясь взять под контроль свои чувства и дар. Но вот узор на коже побледнел и исчез. Расплавленное золото сменилось льдистым холодным блеском. Гайер выдохнул. Похоже, самое страшное миновало.

— Значит, это ты — враг.

— Дамиан, я никогда не был тебе врагом. Ты же знаешь! Я предан тебе.

— Ты поступил хуже врага. Ты был мне как брат. И в память нашей детской дружбы я на многое закрывал глаза. Но сейчас ты переступил черту.

Император замолчал. Под его тяжёлым взглядом Гайер понял — Дамиан обо всём догадался!

— Я не собираюсь тебя расспрашивать, иначе убью сразу. А так знай — твоя судьба зависит от того, что будет с Эвелин. Если она умрёт, ты умрёшь в один миг с нею, — голос Дамиана обрёл особую силу и глубину.

«Это Древняя кровь говорит, — с ужасом понял Гайер. — Не просто слова, а заклятье!»

— Если она испытает мучения, то ты испытаешь их же, только в три раза сильнее. Молись теперь об одном — чтобы для Эвелин всё обошлось, иначе… Ты слышал.

Ниса Эвелин дер Барри

Лишь жалость к Маре заставляла меня двигаться, завтракать, что-то говорить. Она с такой тревогой наблюдала за мной! Так старательно делала вид, что верит в благополучный исход сегодняшнего судилища, в то, что император меня обязательно защитит. А я не верила. Знала — обречена.

Верю, что Дамиану жаль меня. Возможно даже, он чувствует вину за то, что втянул меня во всё это. Только сделать ничего не может. Правителю прощают многое, но только не слабость. Слабость императора — гибельна не только для него, но и для других. А потому я обречена. И всю ночь я пыталась смириться с тем, что скоро умру.

Получалось плохо. Надежда исчезать не хотела. Она шептала: «Ты не можешь умереть! Тебя не казнят! За тебя кто-нибудь заступится!»

И от этого шёпота было больно и страшно. Я не хотела показывать страх, потому отказалась слушать надежду. К рассвету мне удалось принять эту истину — всё кончится плохо.

Мне казалось, что так судилище не сможет сделать мне больно. Ошиблась. Вид Гайера, стоящего среди других приближённых императора, задел. Несправедливость того, что всё сойдёт ему с рук, обожгла меня, ядовитой кислотой подточила моё так старательно взращённое спокойствие. Я пожалела на миг, что не попыталась рассказать всё императору. Но потом посмотрела на Дамиана, спокойно сидевшего в стороне от всех, и перестала жалеть о несделанном. Всё бесполезно! Даже знай Дамиан о вине друга, в моей судьбе это ничего бы не поменяло.

Другим испытанием для с трудом обретённого вымораживающего спокойствия стали свидетели, которых вызывали жрецы. Лекари и раненые, которым я помогла, говорили всё, как было. Не лгали, не обвиняли меня ни в чём, правдиво излагали лишь факты. Но они не могли не понимать, что вредят мне! И то, что сделанное добро обратилось во зло для меня, стало ещё одной ядовитой каплей, что точила меня изнутри. Почему мир так несправедлив⁈

Судить меня приехали, кроме здешнего жреца, первым выдвинувшего обвинение, ещё двое из главного храма соседней Тарсийской фемы. Они напоминали мне лысыми головами и надутой важностью болотных жаб. А огонёк злорадства, мелькавший при взгляде на императора, подсказывал, — они уничтожат меня только за то, что я стала любовницей главного врага Арджурии. Приятным дополнением к справедливому, на их взгляд, приговору мне станут неприятные минуты, которые они доставят императору Рихантии.

Они своими тщательно продуманными вопросами загоняли меня в ловушку. Даже показания Филипа о том, что на мне всегда при императоре были антимагичемкие браслеты, не помогли. Выслушав его, старший из жрецов спросил:

— Вы можете принести магическую клятву в том, что Его Императорское Величество ни разу не прикасался к этой женщине, когда на ней не было браслетов?

И Филип не смог. Промолчал.

Торжествующе ухмыльнувшись, жрец подвёл итог:

— Как видите, показания свидетелей доказывают, что ниса Эвелин дер Барри имела возможность влиять на императора и обладает сильным даром. При этом она обучена им пользоваться и достаточно искусна в женской магии, чтобы спрятать своё воздействие от постороннего взгляда. Изменения в отношении императора к этой женщине выглядят странно и необъяснимо. Обвинение нашего брата имело под собой основания.

Хоть я и не ожидала услышать другого, но его слова всё равно стали ударом. Такое обвинение означает смерть для меня. В глазах потемнело, я покачнулась и крепко вцепилась в подлокотники кресла, на котором сидела. Мне казалось, весь мир раскололся, как ледяная глыба весной, на узкие острые прозрачные кристаллы и с тихим неумолимым шорохом рассыпается прямо сейчас. И я через миг рассыплюсь с ними. Лишь плотность тёплых и немного шершавых деревянных подлокотников позволяла удержаться в этой реальности.

Я заставила себя собраться и приготовилась услышать естественное завершение речи жреца: приговор, который следует из обвинения. Но он молчал. Мне показалось, что я оглохла — такая тишина повисла в зале. Я даже решила, что в миг слабости пропустила роковые слова и приговор уже произнесён, пока не услышала от Дамиана:

— И?..

Он не сводил золотых глаз с моих судий. Если бы приговор выносили не мне, то я, наверно, нашла бы смешным, как резко изменились до этого важные жрецы. Под тяжёлым взглядом императора они побледнели и словно сдулись. А главное, вдруг онемели. До этого их речь лилась журчащим ручьём, что огибает любые препятствия. А тут видно было, что ни один из них не в силах открыть рот и сказать, что меня должно казнить. Они замерли как парализованные под взглядом императора.

Но их молчание ничего не меняло для меня. Всё главное уже сказано.