ГЛАВА 16

Холодало. Ветер поднимался, шелестел занавесками в забывчиво приоткрытых окнах, редко, порывисто хлопал деревянными ставнями.

Вэл одиноко следовала за ветром и высокой фигурой, еле различимой в опустившихся на город сумерках, держась на приличном расстоянии, скрываясь в тени домов, невидимая и незаметная в сгущающейся темноте.

Привычно, понятно и легко.

Дэни была против, сетуя на плохой вкус Вэл, но та настояла на своем, купив себе новый короткий плащ до середины бедра из плотной темной, почти черной ткани, подбитый тончайшим мехом, — осень медленно, но верно вступала в свои права. Решающим в выборе был даже не цвет и не искусный мех, а глубокий капюшон, который надежно скрывал лицо. Прячась от чужих глаз, Вэл чувствовала себя увереннее.

Свой старый кожаный плащ она с легкими нотками сожаления убрала в шкаф до лучших времен.

Ее постоянно узнавали, таращились, не отводя удивленных или презрительных взглядов. Двусмысленно кивали, переглядывались. И посылали вслед колкие злые слова, долетавшие до уха злым шепотом.

Не трогали — и на том спасибо. Боялись, видимо, навлечь на себя гнев наместника.

Вэл тоже боялась, поэтому уже с неделю избегала любых возможных встреч с Раза. Будучи в ратуше, она старалась не выходить из архива, забираясь в самые дальние его уголки, точно это могло сделать ее невидимой. Не могло, к сожалению. Но иногда, присев на очередную, покрытую пылью коробку, опустив плечи и закрыв веки, она представляла себя свободной, далекой от этого города.

И становилось чуть легче.

Никогда ее уединение не длилось долго — низкий голос Бриты, дурацкое обращение «принцесса!», эхом разносящееся под потолком архива, заставляло тяжело вздыхать, вставать и вспоминать об окружающей реальности.

Вечером было проще: Вэл выяснила, что после обеда Раза обычно отправлялся в управу и уже не возвращался в ратушу. А если и возвращался, то запирался у себя в кабинете и не выходил до самого утра.

Ее смущало то, что он часто ночует вдалеке от дома неизменно один. Ни Амия, ни кто-либо еще не приходил к нему на ночь — он даже отпускал стражу, не желая, чтобы кто-то маячил у дверей.

Не хотелось думать о нем. Не хотелось испытывать противное покусывающее волнение, поселившееся между ребрами. И совсем не хотелось признаваться себе, что чувство заботы верно и неуклонно росло, возрождаясь из пепла прошлого.

Вопреки всему.

Шагая по темным улицам, не сводя взгляда с маячившей далеко впереди фигуры, пряча лицо в тени капюшона, Вэл с неприязнью к самой себе стиснула челюсти.

Она не знала, что должна была сказать, заглядывая в черные глаза. Выбора у нее не было: Раза в любом случае получил бы ее, так или иначе. Иллюзия свободной воли была сладка, но за сладостью таилась привычная горечь.

Не сегодня, так завтра, но она должна была дать ответ — Раза не будет ждать бесконечно.

От этого сводило кишки.

Следовало быть покорной и, как следствие, превратиться в игрушку, щедро усыпанную дарами. Наигравшись, Раза, должно быть, отпустит ее, и, возможно, именно тогда Вэл станет по-настоящему свободна.

А может быть, Раза не отпустит. Или, что более вероятно, он просто не наиграется. Вэл не понимала, откуда у нее такие мысли, но они не уходили, пуская корни глубоко внутри, цепляясь намертво, как она ни пыталась гнать их прочь.

Нет, стоило забыть о жизни, свободной от черного баргеста. Забыть, закопать, похоронить в сырую землю.

Необъяснимая дрожь каждый раз прокатывалась по плечам от воспоминаний о том, как Раза держал ее в своих руках, вдыхая запах волос.

Вэл не до конца понимала произошедшего. Она поднимала из прошлого давние образы, сравнивала, пытаясь осознать, раскусить загадку, как сладкий плод, но когда наконец подбиралась к самой сердцевине, то истина ускользала от нее шустрой змейкой.

Прежде Раза часто нежно, на грани с трогательной лаской, касался ее пальцами, обводил контуры, не стесняясь, требовательно забирая принадлежащее себе. Он любил вжиматься лицом в растрепанные волосы, проводить языком по соленой от пота коже, слизывать каплю крови из прокусанной губы.

Чаще, чем того желала бы Вэл, он причинял ей боль, кусая, подминая под себя, подавляя, сдавливая горло, швыряя лицом в подушку, не задавая вопросов и не спрашивая мнения.

Все это было частью Раза, и Вэл полагала, что частью его человеческой натуры.

Похоже, она глубоко ошибалась.

Далеко впереди фигура, за которой она неотступно следовала, свернула в узкий темный проулок. Вэл прибавила шагу, оглянулась, не желая невольных свидетелей, и нырнула в черноту низко нависающей арки.

Чужие крепкие пальцы сжались на плече, рывком разворачивая.

Вэл запнулась, ударилась лопатками о каменную стену, выбивая весь воздух из легких; зашипела от боли, вскидывая голову. Капюшон упал на спину, взъерошивая волосы.

— Что это, Вэл? Хочешь неприятностей нам обоим? — Синие глаза раздраженно сузились, лицо, еле различимое в сумраке, казалось жестким, непривычно холодным. Сквозняк, гуляющий по узкому пустынному проулку, колыхнул длинные светлые волосы, рассыпанные по плечам.

Вероятно, Вэл придумала себе это, но жар кожи волка ощущался даже сквозь одежду. Она ухмыльнулась и заметила, как удивленно распахиваются глаза напротив, отзываясь на ее едкую улыбку.

Вэл повела плечом, резким движением стряхивая с плеча ладонь Шейна, схватила его за лацканы куртки и притянула, не обращая внимания на краткое неуверенное сопротивление.

Без колебаний, без доли сомнений — прижалась губами к теплому рту.

Плевать. На Раза, на наказание, на весь этот проклятый мир.

Шейн дрогнул, замер, не отвечая на поцелуй, не дыша, не издавая ни звука. Прекрасная статуя, горячая, как живой человек.

Вэл подалась вперед, прильнула к нему грудью, всем телом, будто стараясь залезть под теплую кожу, стать его частью, бедрами в его бедра, сильно, сладко, мучительно приятно.

Голова бесповоротно съезжала, а сердце в ответ рвалось наружу, крича, требуя и умоляя.

Обвивая бархатную шею руками, она потянулась вверх, спешно отодвигая мешающий воротник, зарылась пальцами в длинные волосы и тут же стиснула кулак, зажимая светлые пряди.

Она, как губка, впитала в себя тихий стон волка, до боли, до разбитых о зубы губ вжалась в его рот, моля о пощаде, о прощении, с трудом подавляя нестерпимую жажду его вкуса. И — вот оно — то, ради чего она была готова дышать, рисковать и сказать черноволосому ублюдку да, стать его дорогой шлюхой, подстилкой и заодно всеобщим посмешищем.

Язык скользнул в приоткрытый покоренный рот, влажный и невероятно горячий. Вэл судорожно стиснула пальцы, ощущая гладкость волос во вспотевшей руке.

Это были ее долбаные мечты, ее скрытые от всех желания, которые исполнились, воплотились в жизнь, вернулись из забвения: язык столкнулся с языком, подавил, подмял под себя, овладел, очертил линию, изучил и отдался в ответ, как только может хорошая, умелая шлюха.

От ощущения вкуса рта Шейна плавились мозги.

— Что… ты… творишь? — раздался безумный хриплый шепот прямо в рот, будто единое дыхание, так близко, что невозможно было различить оттенков.

— Ты знал, — прозвучал глупый ответ, не обвинение, но грань не видна, почти не ощутима.

Чужое дыхание коснулось рта, и Вэл, не выдержав, вновь дотронулась до губ волка влажным языком.

— Ты знал, что этот пес меня не отпустит.

— Ты не понимаешь, — прозвучал вымученный стон, и волк сжал объятие, такое сильное, что, казалось, затрещали ребра.

Ладони Шейна заскользили по спине Вэл, задирая плащ, трогая голую, покрытую мурашками поясницу.

— Ты не хочешь понять.

— Ты должен был уйти со мной. У нас бы получилось, — сдерживаться было невозможно, сердце грохотало в груди. Вэл почти бессознательно, дрожащими руками ласкала волосы волка, гладила острые скулы, невидимые в темноте, бережно трогая горячую, чуть колючую от щетины кожу подбородка, — у нас получилось бы, упрямый ты волчара.

— Не получилось бы. Ты любишь его одного.

И поцелуй. Снова.

Безумный, растерявший в пути нежность. Вкус крови ощутился на языке, послышался тихий, пробирающий до мурашек рык, и сразу стало так больно внутри, что рука уперлась в каменную грудь, отстраняя, прерывая мучительную пытку.

Вэл опустила голову, слушая собственное дыхание, глубокое, прерывистое, свистящее в легких, вытерла с подбородка кровь, чувствуя голову как чужую, ватную, без капли разума.

А между ног проснулось давно забытое ощущение: стало влажно, почти больно и впервые за долгое время показалось, что предел достигнут. Хотелось сжать бедра, опустить руку, касаясь себя под бельем, — в кои-то веки повести себя как та самая шлюха, коей ей скоро предстояло стать.

Вэл глухо засмеялась, поднимая голубые глаза, смотря на Шейна сквозь спутанные волосы.

Взгляды, затуманенные, точно пьяные, сумасшедшие у обоих, встретились. Мгновение тишины, и тут же — незаметное, неразличимое в темноте движение навстречу друг другу, ощущаемое лишь колыханием воздуха.

Полустон, совершенно щенячий скулеж сорвался с губ Вэл, когда тяжелая ладонь легла между бедер.

Пальцы Шейна не церемонились, поглаживая, нетерпеливо дернули ремень, едва не вырывая его из штанов. Вэл прокусила губу, сознательно желая боли, желая заткнуть ею собственные стоны.

Царапаясь, как одурелая кошка, она ладонями вцепилась в куртку на спине волка, смяла ее, потянула до судорог в пальцах.

— Вэл… — собственное имя, сорвавшееся с губ Шейна, невозможно желанное и необходимое, опалило шею. Его зубы сомкнулись на коже неприятно и неожиданно.

Но Вэл была готова умолять.

Пусть волк оставляет следы, кусает, рвет, делает больно. Она давно привыкла к боли.

Пусть волк покрывает ее тело своими знаками, забирает себе, пока оно еще принадлежит ей и она может им распоряжаться.

Хотя бы раз, всего на один-единственный жалкий миг, но Вэл хотела принадлежать кому-то, кроме Раза.

Влажный язык проник в приоткрытые губы, и она, не препятствуя, потянулась в ответ, желая ощутить, вобрать в себя этот поцелуй, запомнить, впечатать в память, выжечь клеймом на коже.

Рука Шейна, давно поглаживающая нетерпеливыми движениями грудь под тканью туники, оставив возбужденные чувствительные соски, заскользила ниже по ребрам, животу, стремясь избавить от надоедливых, мешающих вещей, и уверенно справилась с кожаным ремнем, а затем ширинкой. Ладонь отвела тонкое белье, коснулась мокрых, истекающих влагой губ, один палец уверенно проник внутрь, и Вэл почти застонала в голос, запрокидывая голову, упираясь затылком в стену, ерзая волосами по щербатой поверхности, в беззвучном крике распахнув рот.

Пальцы волка задвигались внутри ритмично, умело и вдруг издевательски замерли.

Вэл задрожала, невменяемая, забывшая свое имя, потерявшаяся в окружающем ее мраке. Она задвигала бедрами, чуть расставляя ноги, не соображая, срываясь на стон.

Металлический звук расстегиваемого ремня ворвался в уши, кровь заструилась по венам, закипая в предвкушении. Рука, дрожащая и слабая, потянулась и коснулась члена — и от ощущения чужого возбуждения вихрем снесло голову, окончательно лишив последнего зачатка сознания.

Шейн разозлился, тихо зарычав. Вэл почувствовала кожей, каждым волоском на послушном чужой воле теле, как зверь почти берет в мужчине верх. Она не успела испугаться, как волк дернул ее штаны, спуская их вместе со сбившимся нижним бельем на бедра.

Вэл запуталась в одежде, наклонилась, раздражаясь, и неистово рванула ненавистную шнуровку сапога.

Не справилась.

На мгновение она растерялась и тут же засмеялась безумным неконтролируемым смехом. Еще одна слепая попытка, шнурок затрещал в непослушных руках и наконец поддался — и вот прохладный осенний воздух захолодил голые ягодицы, а штаны бесполезной тряпкой повисли на одной ноге, глупо, некрасиво.

Но кого это волновало?

Шейн, не задумываясь и не церемонясь, толкнул два пальца в мокрый рот Вэл, по языку до самой глотки.

Она подавилась, застонала, закашлялась, и пальцы великодушно покинули ее.

Уверенная рука волка легла между ног, пальцы погладили, сводя с ума, вновь проникли внутрь без лишней деликатности, и тут же ладонь другой руки заткнула рот, предугадывая, в самый последний момент приглушая громкий стон.

Челюсть свело от жестких неумолимых пальцев. Вэл замотала головой, стараясь сбросить руку, из последних сил проявляя волю, и тут же — само противоречие, послушная и покорная, позволила подтянуть себя за бедра, задирая колено.

Сердце часто забилось в горле, отзываясь на утробное звериное рычание. Вэл, совершенно точно безумная, почти потеряла сознание, когда волк вошел в нее медленно, примеряясь, привычно больно, но совершенно по-другому, иначе, другой болью.

— Ты… такая… — Голос Шейна сорвался.

Одно нетерпеливое движение бедрами, толчок, еще один, и он в ней, стирая боль, превращая ее во что-то забытое.

Рука не отпускала рот. Правильно.

А иначе…

Вэл хотела кричать, захлебываясь стонами, скулить, как щавка, не соображая, не думая о последствиях.

Минуты счастья. Мгновения безумной, всепоглощающей, налетевшей, как смерч, нежности. За которые она была готова отдать свою жизнь, если потребуется, или жизнь Шейна, что было практически равноценно. Вэл не различала себя и его. Не сейчас.

Волк входил в нее лицом к лицу, не сзади, не унижая, не покоряя, не превращаясь в неразличимый силуэт, смотря глаза в глаза, не отрывая взгляда.

Невозможно, нет сил.

Вэл прикрыла веки, темнота опустилась вокруг, плотная и густая.

Руки сцепились на светловолосом затылке, запрокинутая голова заелозила по неровной стене в такт резким движениям, и Вэл, играя с собственной жизнью, почувствовала, что еще немного, и кончит от одной мысли, что ее трахают.

Влажно, мокро. Потрясающе.

Зубы поцарапали ухо, больно, явно до крови.

Опять кровь.

Последний толчок, и сразу стало горячо внутри; и она вдруг не выдержала, заливаясь слезами, прикусывая пальцы волка, смыкая зубы, причиняя боль.

Слезы текли, оставляя дорожки на щеках, прячась за подбородком в ткани высокого ворота.

Даря освобождение.

Вэл привалилась спиной к стене, нелепо задранный плащ обнажил поясницу. Голая кожа царапнулась о неровность старого камня.

И будто огромный кусок льда посреди ее груди медленно превратился в пар, исчезающий в ночном небе белым туманом.

Она поспешно вытерла слезы, рисуя на губах неровную улыбку.

— Одевайся, — не давая отдышаться и прийти в себя, шепнул Шейн, обдавая дыханием влажную от пота шею, — маленькая дрянь.

— Ты… — аккуратно отстраняя Шейна непослушной дрожащей ладонью, не в силах двигаться, Вэл тихо, но безумно засмеялась, — ты все объяснишь мне, понял? Все правила игры.

— Он… за тебя убьет, — переводя дыхание, поправляя неразличимые в темноте штаны, вдевая ремень в пряжку, уверенно произнес волк. — Знаю, он уже предупредил тебя… Меня тоже.

Вэл усмехнулась, дернула штанину, пытаясь сунуть в нее ногу. Колени подгибались, ноги дрожали, и лишь со второй неуклюжей попытки ей удалось желаемое.

— Ты не слушаешь меня, Шейн. — Вэл поправила нижнее белье, подтянула штаны, чертыхаясь одними губами на разорванный кожаный шнурок ширинки. — Я хочу все знать. Все про вас, тварей. И ты поможешь мне, больше некому.

— Нашла во мне друга? Не боишься последствий? — Удивление в голосе Шейна было почти искренним.

Понял, видимо, что имеет дело с поехавшей.

— Плевать мне на последствия, — жестко сказала Вэл, поднимая на волка глаза с блестящей в них легкой сумасшедшинкой, — ты мне нужен.

— Ты и правда стала совсем другая, — тихо сказал волк. Он помолчал, а затем добавил: — Хочешь приручить его?

В темноте проулка Вэл не могла различить синевы узких прищуренных глаз, лишь почувствовала дыхание, тяжелое и прерывистое.

— Один раз почти получилось. — Вэл с не сходящей с губ тонкой полубезумной ухмылкой дрожащей рукой безуспешно попыталась вдеть ремень в пояс штанов. Она тихо ругнулась, не увидев в темноте брошенный сапог, ладонью отвела с ключиц щекочущие волосы.

— Ты маленькая дрянь, — повторил Шейн.

И улыбнулся.