Глава 24 — Рождение и возрождение

*Бес*

Я помнил ту боль, что нестерпимо жгла мне грудь, когда я плавил нож, только его нельзя было вырвать, не обнажив дыру в моем сердце. Металл тогда таял и растекался внутри меня, заставляя едва не терять сознание от боли. Такой боли, что я еще никогда раньше не испытывал, и вот она вернулась снова. Внезапно, дико, ударила мне в грудь, только теперь раскатывалась по всему телу, выворачивая меня и ломая.

Я хотел бы закричать, но губы онемевшие не шевелились, а боль растекалась по всему телу, жгла и ломала, словно меня всего перекрутили в фарш, заморозили, а теперь снова крутили, поджаривая. Такой боли все мое естество сопротивлялось. Я не хотел ее, я пытался от нее сбежать, выскользнуть в какую-нибудь другую реальность. Мне казалось, что я могу, потому что терпеть этот ужас нет никакого смысла, но в тот миг, когда я осознал, что могу просто сбежать, я ощутил ее руку. Понял, что это именно ее рука, сердцем почувствовал — разорванным, разбитым на осколки сердцем, и понял, что не могу сбегать. Ради ее руки я выдержу любую боль, выдержу все что угодно, только бы иметь возможность прикасаться к ней.

То, как она побежала ко мне, как обрадовалась, увидев меня, обжигало и пьянило. Это было самым приятным, что со мной происходило. Я на краткий миг поверил, что могу быть счастлив, но она проскочила сквозь меня, разбивая мое мертвое сердце еще сильнее. Я задохнулся бы, если бы мог задыхаться. Я умер бы снова от боли, если бы был жив. Понимание, что мы с ней никогда, видимо уже никогда, не коснемся друг друга, причиняло такую боль, что даже у моего мертвого духа кружилась голова.

Мне не нравилась такая правда, я не хотел ее принимать, но ничего не мог поделать, и вот ее рука прикасается к моей, и я готов умирать хоть сотню раз в минуту, я готов быть замороженным фаршем, месивом, чистой болью, только бы быть с ней по-настоящему.

Я сжал ее руку, несмотря на боль и дикое онемение, и потянул к себе, интуитивно приподнимаясь и только тогда понимая, что все это время был под водой.

Глаза слепит даже от тусклого света храма. В груди хрип от каждого вздоха. От боли наворачиваются слезы, но я притягиваю ее к себе и обнимаю, утыкаюсь носом в ее волосы и пьянею от ее запаха. То ли она лучшее лекарство от боли, то ли боль начинает отступать.

— Огонечек мой, — шепчу едва слышно.

В горле странный ком. Говорить тяжело, но оторваться от нее не могу.

— Если твоя жена простудится из-за холодной воды, я не виновата, — говорит внезапно Мать, и я невольно дергаюсь, осознавая, что это не мираж, а видимо реальность.

Я ведь знаю, что тело мое лежит под толщей воды, очень холодной воды здесь в храме, но Марта не только не сопротивляется, она сильнее прижимается ко мне, бесстрашно устраиваясь на моих коленях.

— Бес, мой милый Бес, — шепчет она, проводя рукой по моей груди, там где вошел нож, и я невольно вздрагиваю. Это больно и в то же время радостно от того, что я чувствую ее пальцы.

Глаза постепенно начинают привыкать к свету, но я понимаю, что в них стоят слезы, причем позорные слезы ужаса и боли, потому я сильнее прижимаю ее к себе, только бы она их не увидела.

— Выбирайтесь оттуда, оба. Потом будете обниматься, — ругалась Мать. — Она у тебя беременная, ей вот-вот рожать, а ты ее морозишь!

Она мне еще и подзатыльник выдала, как мальчишке, хотя для нее я именно мальчишка, но поделать с собой ничего не могу. Все понимаю, но отпустить ее сейчас это для меня значит умереть, а она совсем не сопротивляется, шепчет что-то ласковое, но до моего оглушенного разума не доходит.

— Сейчас все решим, — вмешивается Крис и тут же оказывается рядом. — Бес, соберись, сосредоточься на мне и… да ты, я смотрю, совсем плывешь, брат.

Я просто посмотрел ему в глаза — убитый, счастливый, раздавленный, но зато наконец понял, что нельзя так больше.

— Тут правда холодно, — сказал Крис, а если он так говорит, то живым в этой луже точно не надо сидеть.

— Помоги, — попросил я его, крепче хватаясь за Марту. Вот что угодно, а отпустить ее не могу, с ней на руках встану, но не отпущу.

Так и сделал с помощью Криса и Грока, что тоже не остался в стороне.

— Отпусти, я тяжелая, — сказала Марта, когда поняла, что происходит, видимо ее тоже сбило с толку все то, что тут произошло, хотя лично я даже не понимаю, что именно это было. Я просто жив, а она рядом.

— Не хочу ни на минуту отпускать своих девочек, — признаюсь дрожащим голосом, все же ставя ее на пол, а потом вспоминаю, что она обещала от меня уйти, хотела свободы и просила ее не держать. — Или ты еще хочешь от меня уйти?

Спрашиваю, хотя боюсь, что умру снова от ее ответа.

— Я хочу быть свободной, — говорит она, глядя мне в глаза, — но по-настоящему я свободна с тобой, когда просто доверяю тебе, свободная от предрассудков, от установок, от чужого мира, потому что я… люблю тебя.

Она говорит мне это, глядя прямо в глаза, и у меня почти подкашиваются ноги. Я бы обнял ее, прижал бы к себе, но боюсь даже таких резких движений — слишком большой живот между нами, да и она кажется мне такой хрупкой, что я боюсь даже дышать рядом с ней, но все равно целую, прикасаясь едва к ее губам, а она сама тянется за поцелуем, как никогда жадная и безумная, но тут же вздрагивает, хватаясь за живот.

— Марта? — спрашиваю я.

— Переволновалась, но оно и неудивительно, — говорит Мать, хватая ее под локоть. — Забирай своих дружков и оставь нас одних.

Я растерянно смотрю на Марту, которая кривится от боли, и до меня не доходит, совсем ничего не доходит.

— Бесандер, она рожает! — строго говорит Мать, почти кричит на меня. — Сделай нам теплой воды и нормальную кровать с чистыми пеленками и уходи отсюда.

— Как рожает? — как дурак, спрашиваю я, но тут снова вмешивается Крис.

— Спайк, наколдуй, а этого я сам выведу.

Он меня просто выводит, а до меня только начинает доходить, что это правда реально. Марта тут, со мной. Я жив. Этот мир жив, а на свет именно тут, в храме, вот-вот появятся мои дочери.

— Разве могу я сейчас уйти? — спрашиваю я у Криса совсем ошалело.

— Учитывая, что ты сейчас можешь только мешать — обязан! — строго говорит он и буквально выталкивает меня за дверь, ждать, мучительно ждать и сходить с ума, пока в темноту разноцветных звезд нашего мира из глубин храма не сорвется детский крик.

*Марта*

Рожать при Матери, при богине Бессмертона, оказалось совсем не страшно. Долго только, немного трудно, но совсем не больно.

Я, конечно, готовилась к родам. Ходила в школу для будущих мам, училась правильно дышать, читала как проходят нормальные роды, но врачи говорили, что меня ждет кесарево, потому что двойня, потому что так безопасней, поэтому я очень сильно испугалась, когда ощутила схватки — сильную тягучую боль, спазмом захватывающую весь живот, но она сразу взяла меня за руки и успокоила, выгнала парней и осталась со мной.

— Пока просто дыши, — говорила она, держа меня за руку.

Она рассказывала мне истории про этот мир, про то каким он был, каким он стал, каким он может быть, и ее голос так расслаблял, что я совсем расслабилась, доверилась ей. И если мне и было больно, но эта боль была явной мелочью, похожей скорее на напряжение, чем на реальное мучение.

— Ты молодец, — говорила мне она, когда первая девочка появилась на свет. — Еще немного.

А потом появилась вторая, и я мечтала только о том, чтобы поскорее взять их в руки — моих маленьких крох, совсем одинаковых. Глазки голубые. На макушке коротенькие волосочки — очень тоненькие, светлые, непонятного оттенка.

— Они будут рыженькими, как ты, — с улыбкой сообщила мне Мать.

И почему я вообще на нее злилась и ревновала.

— Надо позвать Беса, — сказала я, глядя то на одну девочку, то на другую.

— Не надо звать, он сам знает, что они уже родились, просто мнется под дверью, когда решится — зайдет, а пока стесняется и боится.

— Бес-то? Мой Бес? Не верю, — с улыбкой сказала я.

Ну правда, я видела его только смелым и решительным. Видела способным на все, да и истории Матери сплошь рассказывали о том, какими были смелыми он и его предки, а еще как он заботился об этом мире, когда мы были порознь.

— Зря. Рядом с тобой он очень слаб и не уверен, уязвим, потому что ты для него самое страшное оружие. Для тебя он станет самым сильным. Для тебя он сделает невозможное, но ты для него хуже этого лезвия, опасней даже ножа.

Она сделала жест рукой, и из фонтана, из ледяной воды к ней в руку прилетело лезвие того самого ножа — кривое и расплавленное.

— Он расплавил нож в собственной груди, опалил им сердце, только чтобы спасти тебя, но едва не умер, только потому что ты усомнилась в его любви, понимаешь? — спросила она.

Я только сглотнула, внезапно осознавая это по-настоящему.

— Принадлежать демону, принадлежать Бесандеру — это значит держать его жизнь в своих руках, теперь уже буквально. Стоит тебе снять кольцо и он умрет, потому что он уже один раз умирал, и связь его с телом крайне слаба, понимаешь?

Я снова кивнула.

— Вижу, что понимаешь, тогда держи это на память.

Она протянула мне осколок ножа, который внезапно превратился в ее ладони в маленький амулет в форме извитого, расплавленного лезвия с разводами, похожими на свежую кровь.

— Чтобы не забывала, что его жизнь в твоих руках.

Я молчала, только кивала, позволяя надеть цепочку мне на шею, сама только придерживала наших девочек и внезапно замечала, что у них есть очень явное, броское отличие.

— Да, есть, но для этого нам нужен их папа. Бесандер, хватит мяться под дверью, я уже почти разочарована! — громко и с легкой насмешкой позвала она.

— Я просто боюсь вам помешать, — признается он и выходит из темноты.

Майку с дырой на груди он снял, но другого наряда искать не стал, наверно потому что пытался поверить, что он жив. На месте раны у него теперь был едва уловимый шрам, и, как только он подошел, я коснулась этой тонкой полоски.

— Люблю тебя, и они тебя очень любят, — сказала я ему, проводя кончиками пальцев по тонкому шраму.

Девочки согласно подают голос, и он улыбается.

— Можно? — очень робко спрашивает, глядя то на меня, то на Мать, действительно совсем ни в чем неуверенный.

— Ты отец, тебе решать, можно ли тебе их трогать, — хмыкнула Мать, и я тоже улыбнулась — все же зря я злилась на нее. Это прекрасная женщина, без которой я бы точно не стала ему хорошей женой.

Я смотрю ей в глаза и понимаю, что она ждала, чтобы я созрела, чтобы я всем сердцем его приняла, если бы она знала, что я его люблю вот так, как оно есть, и давно уже не сомневаюсь, она бы принесла меня сюда давно, только бы вот так нелепо и ласково пытаться его задеть и улыбаться как сейчас от его осторожности.

— Просто они такие маленькие, такие… хрупкие, — шептал Бес, но все равно брал одну из девочек на руки.

Она сразу шлепала маленьким ротиком, кривилась, потревоженная, но не плакала.

— Эйвара, — сказала внезапно Мать, буквально представляя нам нашу девочку. — Можете назвать ее в своем мире просто Ева.

И никакого протеста ни в ней, ни внутри меня. Девочка радостно смеется и как-то все же освобождает из пеленок одну руку, чтобы дернуть ей и тут же намочить пеленки.

— Она у вас будет хулиганкой, потому наверно и родинка черная, — смеется Мать.

Бес тоже понимает о чем речь, улыбается и целует ее в черную родинку над правым глазом.

— С днем рождения, дорогая, — шепчет он ей очень тихо, но ее сестра тут же ревниво кричит, требуя внимания.

— А это Девария, можно просто Диана, — улыбается Мать. — Она тихая, но заметит все, так что никогда не пытайтесь ее обмануть.

— И кто же из них королева? — спросил Бес, одним движением руки очищая пеленку — хитрец!

Не дожидаясь ответа, он склонился надо мной, чтобы поцеловать вторую девочку в родинку — такую же, в том же месте, только красную.

— С днем рождения, моя хорошая, не ревнуй.

— Она, кстати, старшая, первой родилась, — сообщаю я, как будто это важно, а потом смотрю на Мать. — Кто все же королева?

Не то чтобы это важно, просто любопытно.

— Они сами потом скажут кто.

— А ты не знаешь?

— Знаю, но неинтересно будет, если все будете знать и вы. Отдохните, а потом вам надо будет возвращаться, потому что этот мир не самое безопасное место, пока не безопасное.

Она отступает, а Бес и не спорит, просто забирается ко мне в кровать, обнимает и целует в щеку — в висок, в точку, где у меня, в отличие от наших дочерей, нет родинки.

— Люблю тебя, — шепчет он мне, а я просто прижимаюсь к нему и засыпаю, потому что теперь мне точно нечего бояться. Он меня защитит. Он сбережет моих девочек.

— Теперь мы будем счастливы? — спрашиваю у него, засыпая.

— Обязательно, — слышу от него ответ и снова чувствую губы на своем виске, а потом тихое недовольное ворчание о том, что Ева и Диана должны дать маме отдохнуть, а мне правда это нужно. Я устала.