Глава 10

– И наш убийца просто нацарапал некое подобие рун. Никакого отношения к рунам Ахальди, мертвому наречию, они не имеют. Синклер пришиб очередного комара на щеке и пошел дальше по тропе. Экипаж и лошадей они оставили на станции болотоведа и двинулись пешком. Сперва тропа была туристической – ухоженным деревянным настилом. Иди, дыши свежим воздухом, любуйся изумительной красотой болот, яркой синевой летнего неба и прозрачной лазурью ручьев. Но через полчаса пути настил уперся в заборчик, и плакат на нем известил, что дальше путешественник идет на свой страх и риск и лучше ему свернуть обратно. – Имитатор? – спросила Гвендолин. – Кто-то решил свести счеты с Мэри-Энн и Серафиной и подвел все это под нашего душегуба. Она двигалась так спокойно и уверенно, словно каждый день ходила по этим болотам – иногда останавливалась, подбирая кровавую ягоду клюквы, иногда сходила с тропы, чтобы полюбоваться очередным цветком. А Шеридан уже устал, вспотел и дважды наступил на какую-то вертлявую кочку, которая сразу же куда-то выскользнула из-под ног. И проклятые комары так и набрасывались на свежее лакомство. Тронкетта куснули пару раз, Гвендолин и офицеров ни разу, а вот с Синклера и Шеридана они просто не слезали. В какой-то момент Шеридану показалось, что нудно занывающее болотное братство сейчас подхватит его и унесет в свое логово, так много их было. Зато, по словам Уитакера, здесь не было клещей. Весной все затапливалось, и клещи вымывались. – Не думаю, – полицмейстер отрицательно мотнул головой и прибил очередную пару комаров. – Зато наш душегуб может быть из Ювенильского королевства, раз уж он так разбирается в рунах Ахальди. Шеридан понятия не имел об Ахальди – еще в участке Синклер объяснил, что это древнее наречие, на котором жрецы языческих богов вели свои записи. Рун осталось совсем немного, но ювенильские академики опознали все присланные, кроме двух. И Гвендолин была права: эти руны использовались для того, чтобы открывать врата между мирами и призывать на землю языческих божеств. Про знаки, которые легли печатями на Серафину и Мэри-Энн, академики сказали точно: подделка. В них были полукруги, а руны Ахальди – это четкие прямые линии. – Вот только не надо так на меня смотреть, – процедил Тронкетт. – Да, я родом из Ювенильского королевства, но это еще не значит, что я убивал девушек. Гвендолин вздохнула. Снова сошла с тропы, чтобы посмотреть на утку, которая наслаждалась свежей ряской. – Конечно, нет, – сказала она, и Шеридану сделалось неприятно: слишком уж мягко прозвучал девичий голос. – Убивает боевой маг. А ты не он. Тронкетт усмехнулся и благодарно кивнул. Чем дальше они шли, тем сильнее бесил юрист. Шеридан уже не мог смотреть на него без раздражения – надо же, только услышал, что его обожаемая пойдет на болота в составе следственной группы, и сразу же потащился за ней. Убить его мало. Шеридан решил не упускать случая и спросил: – Что вы делали у церкви утром, когда нашли Мэри-Энн? Милли Уокер показала монету, которую вы ей дали. Тронкетт остановился, сорвал травинку и принялся разбирать ее на длинные волокна острыми пальцами. Золото кольца сверкало тяжело и властно. – Оставил экипаж на перекрестке улиц Брунхельд и Сва, – ответил Тронкетт. – Дошел до дома госпожи Мириан, принес ей документы по разводу. У нее болеет ребенок, не хотел грохотать колесами под окнами и тревожить дитя. Ленгли обернулся и очень выразительно посмотрел на Шеридана, словно хотел сказать: вот видите, какой хороший человек, а вы на него напраслину возводите! “Как ладно у тебя все складывается”, – хмуро подумал Шеридан. Синклер поднялся на холм и помахал рукой. – Ну где вы там? Вот и Ойхре! Когда тропинка повела их на холм, то Шеридан почувствовал чужой взгляд одновременно на лице и на затылке. Они словно пересекли запретную черту и оказались в том мире, куда обычным людям нет хода. “Уходите, – прошелестел в ушах призрачный голос. – Вас не звали. Вам некого продать”. По пути на болота Гвендолин рассказала о своем сне и походе к бургомистру. Выражение лица у всех ее спутников сделалось одинаково брезгливым. До какой же степени отчаяния и алчности надо дойти, чтобы продать свое дитя темным силам? И что же это за любовь, которая требует отдать одно дорогое существо взамен другого? Когда Гвендолин закончила рассказ, офицер Уитакер нахмурился и спросил: – А можно ли как-то выкупиться у них? Ну неправильно же это! Девушки жили, вреда никому сроду не принесли, а их сразу в Ад, да за чужие дела! – Вот у отшельника и спросим, – ответил Синклер. С вершины холма озеро Ойхре казалось синей монеткой, брошенной в траву. Из него выбегало несколько тонких ниток – ручьи и речушки спешили дальше по болоту. Всмотревшись, Шеридан увидел бурую точку под тощими соснами и сказал: – Кажется, это и есть хижина. – И народная тропа не зарастает, – добавил Уитакер и топнул ногой по земле. – Вон как утоптана! Они двинулись по тропинке, сбегавшей с холма к озеру. Место здесь сухое, идти было легко. Шеридан даже не успел обрадоваться облегчению пути – Гвендолин, которая шла перед ним, вдруг вскрикнула и провалилась с головой в разверзнувшуюся топь. Мелькнули девичьи руки, по воде пошли пузырьки, и разнесся гулкий трубный звук – то ли выпь закричала, то ли болото издало торжествующий возглас. *** – Надо ж, проданная. Давно ко мне такие не заходили. Нос, рот, горло – все было забито запахом гнили и болотной воды. Гвендолин сама не знала, как умудряется дышать. Мимо скользнуло что-то темное, громадное, похожее на уродливую жабу – она приостановилась, ковырнула плечо Гвендолин когтем и рассыпалась хихиканьем. Гвендолин дернулась в сторону и окончательно очнулась. Увидела, что сидит на криво сколоченной лавке в крохотной хижине: снаружи был день, и пылинки плясали в одиноком луче света, пробившемся сквозь бревна, но внутри царил липкий сумрак. Жаба остановилась у грязного стола, заставленного такой же грязной посудой, подхватила какую-то чашку с отколотым краем и ткнула ею в сторону Гвендолин. – Пить хошь? На ягодках, на листочках настаивалось, на мертвых глазах, на грешных словах. – Где я? – спросила Гвендолин. Жаба снова захихикала. – А куда шла? Вот туда и пришла. Здрава будь. Она обернулась, и Гвендолин, всмотревшись, поняла, что это не жаба. Дряхлый старик, закутанный в добрую дюжину слоев каких-то лохмотьев, смотрел на Гвендолин цепкими маленькими глазками. В клочьях седых волос, облеплявших смуглый череп, краснели то ли бусины, то ли насекомые. – Мой отец продал мою и свою души, – сказала Гвендолин. – Сейчас в Арканисе убивают таких проданных девушек. Это вы дали список убийце? Старик гулко расхохотался – смех полетел по хижине, отражаясь от стен и утвари, ввинчиваясь в голову. – Много кого продали, – ответил он, насмеявшись. – Но ведьмой стала только ты. Потому что житель Ада приложил палец к твоим губам и сказал “Тс-с-с”! Грязный палец с желтым треснувшим когтем ткнул Гвендолин в ямку над губой, и девушка едва не закричала от страха и омерзения. – Сколько еще девушек продано? – спросила она, сумев совладать с собой. Старик отошел в сторону, похихикивая и потирая руки, словно прикидывал, на какие еще чаи и зелья можно разобрать незваную гостью. – Много! Арканис богатый город, а откуда богатство? Не все на торфе сидят, не все царят и правят. Заболотье в нищете живет, а в Арканисе девкам панталоны из столицы привозят. А в том и секрет, что всем хочется жить хорошо, спать крепко, есть сладко. А в семьях по десять детей, а кто когда их считал? Бог дал, Бог взял… да и не всегда Бог. Старик раскашлялся, сплюнул в какую-то плошку на столе. Постучал себя кулаком по груди, и в лохмотьях на его спине что-то шевельнулось. Вынырнула треугольная головка гадюки, посмотрела на Гвендолин, убралась обратно. – Что ты! Ко мне сюда ходили еще до Морового поветрия, – продолжал старик. Моровое поветрие, чума, которая опустошила материк, была три с половиной столетия назад. Сколько же лет колдуну? – Я знаю, что и как сказать, чтоб вызвать их . Видела? Понравились они тебе? – Повитухи? – уточнила Гвендолин. Вспомнились тяжелые бесформенные тела, лишенные черт лица. Видела ли их мать, когда пыталась разрешиться от бремени? – Им любой облик под силу. Но чаще всего повитухи, да, – кивнул колдун. – Я знаю, как к ним воззвать. Как приманить их из Ада. Они близко стоят, сторожат – души-то им нужны, куда ж им без душ. – Зачем? Гвендолин и сама не знала, откуда в ней вдруг взялась такая смелость. Просто понимала, что имеет право спрашивать. Что старик не причинит ей вреда – но и не отпустит, пока не сочтет нужным. – В Аду холодно, – проскрипел голос колдуна. – Никакая наша зима с ним не сравнится. На Крайнем Севере в январе теплее, чем в Аду. Жгут они душеньки, как хворост, чтоб согреться, вечно горят душеньки в адских печах, и нет оттуда выхода. – Гады, – прошипела Гвендолин, и что-то сразу же скользнуло по ее ноге. Опустив глаза, она увидела маленькую змейку, которая поднялась ей на колено – выпрямилась столбиком, вопросительно посмотрела умными глазами: мол, вот я, зачем звала? – Пшла вон, – приказал колдун, и змейка бесшумно утекла прочь. – А ты не призывай, гадов тут у меня много. – Кому вы дали список проданных девушек? – спросила Гвендолин. – Никому! – откликнулся колдун. – Он сам такой же проданный, как и ты. И давным-давно в Аду, с минуты зачатия. Они говорят с ним и называют имена. Твое назвали, вот он и передумал тебя убивать. Гвендолин сделалось холодно. Показалось, что из сумрака проступили тени повитух – тяжелые, грубо вылепленные, кособокие. Если смотреть на них прямо, они расплывались и дрожали, как воздух над дорогой в жаркий полдень. Гвендолин смотрела краем глаза и видела белые фартуки, черные хламиды, безглазые лица с провалами голодных ртов. – Есть способ выкупить себя? – спросила Гвендолин, и повитухи переглянулись и растаяли. И сразу же ушло тяжелое чувство безвременья: Гвендолин вспомнила, что за стенами хижины лежит озеро Ойхре, что ее ищут, что обязательно найдут! – Можно предложить им другого и надеяться, что он им по вкусу придется, – откликнулся старик. – Или если кто-то добровольно пойдет за тебя в Ад. Но дурных так-то нету! – Он боевой маг? Как его зовут? Гвендолин сама не знала, как поняла: сейчас ее отсюда выставят. Осталось несколько мгновений. Колдун рассмеялся. – У мертвых нет имен, – ответил он. – Спроси о том живых, тех, кто его продал. Ищи человека, который стал животным, Божье слово, которое пало! Иди! И вот еще что… Старик приблизился к ней молниеносным движением и коротко ударил в голову. Гвендолин качнулась, теряя сознание, солнце вспыхнуло ярко-ярко, и небесная синева накрыла ее ярким зонтом. – Гвен! – воскликнул знакомый голос, послышалось хлопанье крыльев, и пришла тьма – без лиц, без душ, одна пустота. *** – Получается, я ничего толком и не узнала. Шеридан нес Гвендолин на руках. Они поднимались по тропинке на холм, солнечный день звенел кругом писком комаров и криком бесчисленных птиц, и девушка была вынуждена обхватить Шеридана за шею. Гвендолин была очень легкой; в какой-то миг ему подумалось, что он может вот так нести ее вечно. В нем все уравновесилось. Душа и тело слились в исцеляющей гармонии – это было непривычно и странно, но Шеридан вдруг понял, что за время их похода ни разу не достал баночку с мазью. – Главное, что вы живы! – воскликнул Синклер. – Мы и так знали, что дед этот мутный. С вами точно все в порядке? Когда Гвендолин исчезла, Синклер был единственным, кто не вдарился в панику, страх или отчаяние. Потопав по тому месту, где мгновение назад стояла девушка, он пришел к выводу, что тут замешано колдовство, и надо идти к его хозяину, да не медлить. – Где это видано? – бросил полицмейстер через плечо. – Я его халупу сейчас по бревнышку раскатаю! Вся компания бросилась за ним по тропинке вокруг озера к хижине колдуна. Они успели как раз к тому моменту, когда скрипнула дверь, Гвендолин вышла, покачиваясь, и рухнула без сознания на руки Шеридана. А потом от лачуги двинулась незримая волна такой густой, всесокрушающей ненависти и злобы, что все они, не сговариваясь, бросились по тропинке прочь. Подробную беседу решили отложить до возвращения в город. К полицейскому участку они подъехали уже вечером – офицер Уитакер по дороге отделился от коллектива и приехал чуть позже, зато с целой корзиной пирогов и куском ветчины в бумаге. Синклер сварил кофе, разлил его по разнокалиберным чашкам и кружкам, и Шеридан, глядя на Гвендолин, невольно задумался: почему это Тронкетт молчит всю дорогу? И даже не возмутился, когда Шеридан взял девушку на руки. А ведь вчера стрелялись из-за танца. – Да, он знает, как вызывать обитателей Ада, – сказала Гвендолин, сделав глоток кофе и поморщившись. Держалась она все это время стойко и без истерик – а ведь светской барышне положено лежать в обмороке при виде чудовищного колдуна, особенно, когда попадаешь в его логово. – Я продана им, как и остальные девушки. Колдун сказал, что убийца такой же проданный, как я, и он давно в Аду. Поэтому и знает, чью душу продали. Она говорила очень спокойно, словно речь шла о продаже репы, а не душ. Тронкетт стоял чуть в стороне, линзы его очков таинственно поблескивали. – Себя можно выкупить, – продолжала Гвендолин. – Либо ты предложишь кого-то за свою душу. Либо кто-то пойдет за тебя по доброй воле. Она зябко повела плечами. Синклер заметил – поднялся, прикрыл окно. С улицы доносились голоса прохожих, шум экипажей, пение вечерних птах, но все они будто были отделены от мира незримой завесой. Шеридан усмехнулся. Решение напрашивалось само собой. – Я пойду за тебя, Гвендолин, – сказал он, и офицер Ленгли даже присвистнул от удивления. – Да, пойду, – повторил Шеридан и сам удивился, насколько светло прозвучали его слова. – Что в этом такого? Я обречен, скоро рассыплюсь, почему бы не сделать заодно доброе дело? – Не говори глупостей, – устало откликнулась Гвендолин. – Все это… бред. Как вообще это будет выглядеть? Как откроются ворота Ада? – Скорее всего, это будет огромный разрыв мирового магического поля, – предположил Шеридан. – Оно создает заклинания, подпитывает артефакты и наполняет всех живых существ с магией. Это благодаря ему ты можешь использовать чары. Гвендолин недовольно посмотрела на него, словно напоминала, чем все это кончилось. – Из разрыва полезут чудовища, обитатели изнанки мира, – продолжал Шеридан. – А наш душегуб, возможно, надеется впитать их силу. И воцариться на развалинах. Некоторое время все молчали, обдумывая сказанное. Потом Гвендолин сказала: – Я спросила старика, как зовут душегуба. Он ответил, что у мертвых нет имен. Спрашивать надо живых, тех, кто его продал. Искать человека, который стал животным, Божье слово, которое пало. Вот что все это может значить? – А! – наконец-то подал голос Тронкетт. – Тогда нам надо в Потохар, в клинику душевных недугов. Человек, который стал животным – Эбенезер Прескотт, биржевой брокер. Разорился, сошел с ума, дети упекли его в комнату с мягкими стенами. Он считает себя волком. Говорит, что в полнолуние вырвется на свободу и перегрызет глотки своим сыновьям. Я вел его наследственное дело, смог спасти кое-что от конфискации. Но, признаться, было очень сложно. Синклер пожал плечами. – Говорят, безумцы всех умней. Может, он чего и вспомнит из разумной жизни. А Божье слово, которое пало – это о чем? – О том же самом, – подал голос Ленгли. – Мне мать всегда говорила, что душа человеческая родилась от Божьего слова. Вот Он сказал чего – и готова душа. Раз оно пало, это, наверно, про сумасшествие. Говорят, у психов души нет. Синклер скептически посмотрел на подчиненного. – И ничего не вру! – воскликнул Ленгли, хоть никто и не обвинял его во лжи. – Хоть у отца Салазара спросите! – Он бы тогда не привечал попрошайку Милли, – заметил Уитакер. – Она не чокнутая, – уверенно заявил Ленгли. – Она очень хитрожо… простите, леди Гвендолин. Хитровыдуманная. Работать не надо, тебя накормят и напоят, а денежки сыплются. Ну, отцу Салазару долю малую за его доброту, а остальное куда? Бьюсь об заклад, у нее уже домик прикуплен в тихом месте. Да такой, на какой мне сроду не заработать. – Интересно, – согласился Шеридан. За годы работы он видывал таких побирушек, которые сумели насобирать денег детям на квартиры в престижном районе столицы. – Где-то ведь ей надо жить, не в поместье Хорчестера же. – Кстати, насчет поместья, – Синклер поднялся из-за стола и взял турку. – Были там вчера поздним вечером мои народные помощники. Я как раз решил, что душегуб туда пойдет – отдыхать и отсыпаться. Он задумчиво заглянул в турку и продолжал: – Никого там нет. И давно не было. Пыль, паутина и пустота .