Глава 9

Тронкетт довез Гвендолин до дома и, выйдя с ним из экипажа, она вдруг испуганно подумала, что юрист захочет остаться. И даже слушать не станет, когда она скажет “нет” – а Гвендолин не сможет его выставить. Слуги стояли в саду, вооружившись старыми ружьями – ждали госпожу, показывали, что готовы приветствовать душегуба хорошим выстрелом. – С учетом того, что он чокнутый боевой маг, это не поможет, – устало сообщил Тронкетт и громко спросил: – Эй, бойцы! Не боитесь, что перестреляете друг друга? – Не боимся, милорд, – ответил Питер, который работал с лошадьми, и показал свое ружье. – Дедовская машинка, стреляет только во вражину. – Оно и видно, что дедовская, ей лет двести, – бросил Тронкетт. – У тебя был тяжелый день, Гвен, постарайся отдохнуть, ладно? Гвендолин была уверена, что не сможет сомкнуть глаз. Все в ней дрожало и звенело, все пришло в движение и никак не хотело останавливаться. – Постараюсь, – кивнула она. – На чашку чая не приглашу, уж прости. Тронкетт улыбнулся. – Я и не напрашиваюсь. Тем более, надо, наконец, обработать эту царапину. До встречи! Стоило Гвендолин войти в дом, как Мив бросилась к госпоже, дрожа от ужаса. – Как подумаю, леди Гвендолин, что душегуб был рядом с вами, так по сердцу мороз проходит! – сказала служанка, поднимаясь вместе с Гвендолин по лестнице на второй этаж. – Какой ужас! Как жалко бедную миледи Катрин! А миледи Филиппа? Такой страх да на помолвке! Дурной знак, дурной, я сердцем чувствую! Теперь хоть свадьбу отменяй! Гвендолин кивала – им всем было страшно, и убийца наслаждался их страхом. Теперь он вообще перестанет скрываться: расправился с Кати почти на глазах у всех, и никто ему не помешал. Значит, возможно, он утратит бдительность. И попадется. Причитающая Мив помогла хозяйке снять платье, потом принесла поднос с чаем, сладостями и фруктами и подошла к окну. – Смотрите, леди Гвендолин, что мы со Стюартом придумали! – сказала она, указывая на задвижку, на которую была накручена пугающая конструкция из проволоки. – Если душегуб вдруг зачарует вас и прикажет вылезать в окошко, то вы уколете палец о проволоку и обязательно очнетесь! А раз очнетесь, то и на помощь позовете, а мы тут как тут! И важно встала, сложив руки и ожидая похвалы. Гвендолин улыбнулась. – А если он прикажет мне выйти в двери? – Так на тот случай там Стюарт с ружьем! – весело ответила Мив. – Всю ночь будет караулить, глаз не сомкнет! И на лестнице, и в гостиной тоже люди! Гвендолин покачала головой, вспомнив предположение Тронкетта: душегуб заставит всех перестрелять друг друга, а потом пойдет за жертвой, зачарованной и послушной. – Пусть караулит, но всем нужно убрать оружие, – приказала Гвендолин. – Если я выйду из комнаты под действием чар, просто все вместе хватайте меня за руки и не выпускайте, я очнусь. Не хватало еще, чтобы кто-то пострадал от этих ружей. Мив заверила, что так всем и передаст, и вышла из комнаты. Гвендолин подошла к окну – да, проволоки накручено всем на зависть. Над садом кружила черная тень – Форгрин летал в дозоре, припадая то на одну сторону, то на другую. Увидев хозяйку в окне, он каркнул и полетел к входу в дом, словно успел оценить проволоку на щеколде. Вскоре в дверь спальни постучала Мив – вошла, неся Форгрина на руке, и сказала: – Как барин, через парадный вход влетел. Что, греховодник, кто-то тебе перцу задал? Форгрин развел крылья – в одном и правда не хватало перьев – и посмотрел на служанку так, словно советовал ей не открывать рот без лишней надобности. Потом он перелетел на присаду, нахохлился и закрыл глаза. – Ну вот, – улыбнулась Гвендолин. – С таким защитником не страшен никакой душегуб. Мив посмотрела на ворона скептически. – Он сам-то хлеще любого душегуба. Старичок уже, а все дерется! Я видела как-то раз, как он галок гонял, ух! Через полчаса вернулся Шеридан. Гвендолин услышала, как он негромко говорит в коридоре со Стюартом, но не разобрала слов. Потом хлопнула дверь, Стюарт вздохнул, и в доме сделалось тихо. Гвендолин легла под одеяло, закрыла глаза и попросила: “Господи, пусть мне ничего не снится. С меня хватит”. Сон выплеснул ее в уже знакомый дом, и Гвендолин пошла по коридору, надеясь, что снова увидит отца. Ей хотелось поговорить с ним. Спросить, что значит “продать душу одной за жизнь другой”. Но отец не появлялся, коридор был бесконечным и, когда Гвендолин уже устала идти, отмахиваясь от полотнищ паутины и задыхаясь от пылт, в стене проступила дверь. Она толкнула ее, ожидая, что окажется в пустой грязной комнате, но очутилась в спальне матери. Обои были другими, нежно-голубыми, с цветочными букетами – Гвендолин смутно помнила их из раннего детства. Когда ей было четыре, и мать умерла, то в доме сделали ремонт, и ее спальня превратилась в гостевую… – Мама? – окликнула она, не услышав своего голоса. Шагнула к кровати, пытаясь увидеть кого-то за расплывчатыми спинами женщин в белых платьях повитух, и из сумрака выступил отец. Он был совсем молодым – молодым и отчаянным. Лицо было наполнено той болезненной сосредоточенностью, с которой убивают – Гвендолин сама не знала, откуда пришло такое сравнение. – Лорд Кейден? – окликнула одна из повитух – голос был далеким, туманным, и Гвендолин вдруг с ужасом поняла, что это не женщины обступили кровать, а совсем другие существа, не имеющие отношения к миру живых. Что она умрет, если заглянет в их лица. – Лорд Кейден, так что вы решаете? Пора, иначе мы заберем обеих. – Хорошо, – прошептал отец и выкрикнул: – Хорошо! Я отдаю вам душу своей нерожденной дочери, лишь бы Фей была жива! Тотчас же завыли, закружились, захохотали – все смешалось в безумном танце, полетело по кругу, цепляясь за Гвендолин, и тысячи голосов завопили: – Наша! Она наша! И ты наш навеки! – Пусть, – услышала Гвендолин голос отца из недостижимой дали. – Зато Фей будет жить. Забирайте меня в Ад, а ей быть на Небесах. Заби… Гвендолин толкнуло, выбрасывая из комнаты, и она бросилась бежать – через темный коридор без дверей, через призрачные пальцы, которые пытались ее схватить, через крики: – Наша! Наша! Последняя руна! Ключ, открывающий врата! Она не сразу поняла, что уже не мчится через мертвые туманы сна, а сидит на своей кровати. Кругом был свет, Шеридан с револьвером в руке присел на край ложа, Стюарт и Мив застыли в дверях, и Форгрин льнул к хозяйке всем телом, раскинув крылья, будто заслоняя ее от всех опасностей и страшных снов мира. – Ты так кричала, – произнес Шеридан, не сводя встревоженного взгляда с лица Гвендолин, и провел ладонью по лбу. – Кошмар, да? “Кошмар, – подумала Гвендолин. – Я узнала, что отец так любил мать, что отдал мою и свою души за ее жизнь. И все равно она умерла. Все было бесполезно”. – Я последняя руна, – сказала она. – Не знаю, сколько их еще осталось, но… он заберет меня и завершит слово. Форгрин хрипло каркнул и раскинул крылья еще шире. *** – Леди Гвендолин. Вы, конечно, уважаемая жительница города. Не последний человек в Арканисе, – произнес бургомистр, поднялся из-за стола и раскатился визгом на грани истерического припадка: – Но вы не охренели, дамочка? Вы как вообще смеете такое обо мне предполагать? Я порядочный человек! Я на храм жертвую! В приемной что-то грохнуло и покатилось по полу, наверно, секретарь выронил пресс-папье или пузырек с чернилами, содрогнувшись от вопля высокого начальства. Гвендолин и бровью не повела. Она в какой-то степени это предполагала. – Мой отец тоже был порядочным человеком. И тоже жертвовал на храм. Но теперь в городе убивают, и вашу Лиру тоже убили, – сказала Гвендолин, и Фенвин осекся и грузно опустился в кресло. Видно, в ней было что-то такое, что оборвало его вопли. – И убивают именно тех девушек, которые уже несут на себе метку. Не просто блондинок под знаком Северного Козлорога. Этого мало. Она постаралась сесть поудобнее в жестком кресле для посетителей и добавила: – Поэтому спрошу еще раз: вы продали душу Лиры, верно? Вы или ваша сестра? Бургомистр уткнулся лицом в ладони и какое-то время сидел неподвижно. Потом ответил: – Это все Несс. Хотела удержать мужа, любила его до трясучки. Лире тогда было два, а он собрался уходить к другой. Ну и не ушел в итоге. Нечем стало ходить. Гвендолин понимающе кивнула. История Несс выглядела подвигом для всех: мужа разбил апоплексический удар и полный паралич, и она трогательно ухаживала за ним много лет, отказываясь сдать в лечебницу. Он действительно не смог от нее уйти, во всех смыслах, хотя когда-то так хотел вступить в законный брак с сестрой бургомистра, что даже отказался от родовой фамилии. – Моего отца уже не спросить, поэтому я спрошу вас, – сказала Гвендолин. – К кому обратилась Несс? Кто подсказал ей, что надо делать? – Это вам надо на болота в сторону озера Ойхре, – неохотно ответил Фенвин. – Там хижина отшельника, его еще мой дед знал. Живет, в город не высовывается. Когда я стал бургомистром, то хотел собрать народ да раскатать его хижину по бревнышку. Но… не решился. Гвендолин понимающе кивнула. – Правильно сделали. Лучше его не трогать. Бургомистр печально усмехнулся. – Я говорил Несс, что не надо брать такой грех на душу. Что ж она сделала? Подняла юбку и сказала, что ее печка отлично работает. Она нарожает еще детей. Я должен был ее остановить, хоть под замок посадить. Да… все это пустое. Нет больше ни Несс, ни Лиры. Гвендолин хотелось схватиться за голову. Она не могла представить, как можно так относиться к своему ребенку. – И вот еще что. Я знаю, за что папаша Везерби продал дочкину душу, – негромко произнес бургомистр. – Вернее, предполагаю. Везерби раньше были бедняками. Тут еще и тройня родилась, есть, от чего отчаяться. Жили в страшной нищете, Эдрик вот только что за кусочками в двери не стучал. В Заболотье был такой стародавний обычай – если ты впал в крайнюю нужду, то надеваешь лучшую одежду и идешь по соседям, протягивая руку и говоря: “Прошу кусочка”. Отказывать было нельзя: и так уж человек низко пал, нельзя его добивать. Господь велел делиться последним с тем, кто просит – когда-то, если потребуется, люди поделятся уже с тобой. – А потом он как-то вдруг резко пошел в гору. Откуда-то взялись деньги. Открыл свою торговую компанию да только и знает, что наращивать обороты, – продолжал Фенвин. – Какие уж тут кусочки, они себе деликатесы из столицы заказывают и икру привозят с Восточного рубежа. Да только не впрок это все пошло. Все видели, чем кончилось. “Хоть бы он продал не всех своих дочерей”, – подумала Гвендолин. Поднявшись, она шагнула было к двери, но бургомистр окликнул и сказал: – И лучше вам все-таки не соваться туда. Ойхре дурное место, гнилое. Я был там много лет назад, когда искал точку под разработку торфа… Белый день, солнце сияет, видно все до горизонта. А чувство такое, будто какая-то гадина идет за тобой невидимо. И глаз с тебя не сводит, все мыслит, как сожрать. И не просто так, чтоб голод утолить, а чтобы тебе побольнее было. – На болотах такое бывает, – улыбнулась Гвендолин, надеясь, что улыбка не вышла ни жалкой, ни пугающей. – Но спасибо за предупреждение. Я буду осторожна. *** – Нет, м’лорд, я не видела, как подбросили тело. Несмотря на раннее утро, Милли Уокер уже была на посту возле храма – побрякивала монетками в грязном стакане для подаяния, сквозь прорехи в ее лохмотьях видны были вериги, серые глаза горели холодным фанатичным огнем. “Интересно, где она спит? – подумал Шеридан. – Не сидит же здесь без сна и отдыха”. – Я всю ночь провела здесь, – продолжала Милли. – В два часа пришли дорожные рабочие, приложились к иконе, да и дальше пошагали. Дали мне полкроны от щедрот. Потом никого не было. И я пошла к Йоркену, похлебать горячего. – Это так, – кивнул отец Салазар. Как только Шеридан и офицер Ленгли появились у храма, он вышел, чтобы послушать допрос. – Когда я пришел в то утро, Милли не было. Она появилась позже, прибежала от Йоркена. Шеридан покосился в сторону кабачка: аккуратного, со свежевыкрашенными стенами и ровными ставнями. Место для приличных людей, и как туда пустили побирушку? Там после ее запаха надо будет закрывать заведение на обработку. – А ты принципиально не моешься? – спросил Шеридан. Милли улыбнулась той невинной детской улыбкой, которая у взрослых означает подтекающий чердак. – Берите дождь для чресл ваших и солнечный свет для духа, – процитировала она Ветхую книгу пророка Илиаса, и Шеридану невольно вспомнились древние святые, которые мылись два раза в жизни: после рождения и перед принятием Святой веры. – И ты даже в окошко ничего не видела? – офицер Ленгли, который решил старательно учиться у столичного профессионала и осмелился задать вопрос. Милли постучала стаканчиком по плитам, на которых сидела, и ответила: – Йоркен по доброте души своей пускает меня не к окошкам, а в пристройку. Там окошек нет, и я никому не мешаю. Шеридан невольно отметил, что у Милли очень чистая, грамотная речь, необычная для побирушки. Ее даже провинциальное “м’лорд” не портило. – И больше совсем-совсем никто ночью не появлялся? – спросил он. – Может, ты кого-то забыла? Милли нахмурилась. – Принеси мне, ворон, кость, – пропела она строчку из старой детской песенки. – Я хозяин, ты мой гость. Вот так я сказала, когда он прошел мимо. Черный человек в черных очках. Зачем ему очки ночью? Затем, чтоб скрывать черноту своей души! – Милорд Джеймс Тронкетт? – удивился Ленгли и несказанно возмутился: – Ты говори, да не заговаривайся, с чего это у него черная душа? И, обернувшись к Шеридану, объяснил: – Меня не хотели брать в полицейскую школу в Тотумне. Мол, сирот они берут, но я неправильный сирота, потому что у меня мамаша не померла, а пропала без вести. Так господин юрист, дай ему Бог, законы посмотрел и так составил сопроводительные письма, что меня сразу приняли. И сразу сказал, что все бесплатно, потому что у меня ни гроша не было, чтоб ему заплатить. А ты это, слышь, рот свой не разевай на приличных людей. И он дернул ногой так, словно хотел дать Милли пинка за то, что она бросила грязью в его божество. – Во сколько он прошел? – спросил Шеридан, с трудом сдерживая довольную улыбку. Тронкетт, конечно, мог просто возвращаться с работы домой – но, во-первых, почему пешком, а не в экипаже, тем более, в дождь? А во-вторых, зачем делать такой крюк, если его контора вообще в другой стороне? – Часы как раз пробили пять утра, м’лорд. Я спела ему свою песенку, и он бросил мне монету. Конечно, не кость, но все же. И, запустив ручонку в глубину лохмотьев, Милли вытащила серебряный кругляш ювенильского дуката. Шеридан прикинул курс и едва не рассмеялся. Кучеряво живет господин юрист, раз бросает такие деньги побирушке. Невольно вспомнилось, как пуля вчера пролетела мимо его лица. Тронкетт целил в голову, он разъярился так, что готов был застрелить соперника у всех на виду – что тут скажешь, вовремя завопила служанка, которая обнаружила тело Катрин Везерби. Он, конечно, объяснит, почему проходил именно этой улицей. Скажет, допустим, что относил документы одному из своих дорогих клиентов. Но сейчас у Шеридана похолодел загривок – значит, Тронкетт был у храма не просто так. Не только у Гвендолин было чутье. Шеридан тоже мог им похвастаться. – Вызовем его на официальный допрос, – сказал он, и Ленгли надулся, как мышь на крупу. – Ладно, Милли, спасибо за ответы. Я не ворон, но тоже держи. Милли поймала брошенную монетку, забормотала какую-то неразборчивую молитву. Вызывать Тронкетта на допрос не пришлось. Едва войдя в участок, Шеридан увидел целую компанию. Синклер крутил в руках высокие сапоги для рыбалки, Гвендолин была одета в серую рубашку, клетчатую жилетку и такие же клетчатые штаны. Ее сапоги для рыбалки доходили почти до бедер. Тронкетт, который с ленивым видом сидел на одном из стульев, был облачен в забродный костюм – рыбацкий полукомбинезон, пошитый из особой водонепроницаемой ткани. Очки на нем были новые, оправа плотно облегала лицо, а линзы были просто непроглядной черноты. – Куда это вы? – спросил Шеридан. – На сазана идем? Юрист ухмыльнулся. Синклер опустился на стул и принялся обуваться. – Ленгли, давай дуй к Уитакеру, обувку бери и сюда, – скомандовал он. – У нас сегодня большой выход на болота. Леди Гвендолин нашла еще один элемент в схеме душегуба! – А еще два из нее выпали, – добавил Тронкетт и кивнул куда-то на стол полицмейстера. – Пришел ответ из Ювенильского министерства лингвистики. Они расшифровали все руны, кроме двух. Эти две назвали поддельными. Шеридан даже выпрямился. – У нас две девушки, которые больше не укладываются в схему, – произнес Синклер. – Догадываетесь, какие именно?