Глава 8

Ангус Кэмпбелл попробовал было остановить Тронкетта: подхватил его под локоть, начал что-то втолковывать, но юрист, который, кажется, даже осунулся от переживаний, лишь отрицательно мотнул головой. – Я же говорил, что в следующий раз не буду к вам добр? – спросил он. Шеридан ухмыльнулся. – Валяйте! Какое оружие выбираете? Можете плевать своей ядовитой слюной. Кто-то укоризненно качал головой, но таких было немного. Для остальных это был новый захватывающий номер программы. Пиппа держала жениха под руку и, судя по ее зарозовевшему личику, прикидывала, кто кого убьет. – У меня пятый Вебли, – ледяным тоном откликнулся Тронкетт. Ага, обычный револьвер; впрочем, у юриста хватило бы денег оснастить его какой-нибудь дрянью вроде усиливающего артефакта. – Отлично, – кивнул Шеридан. – У меня Вебли Компакт. Пройдем туда, на лужайку? – Господа! – папаша Везерби вышел к ним, примиряющим жестом раскинув руки в стороны, словно желая развести дуэлянтов подальше. – Я в молодости сам стрелялся из-за Аймы, я понимаю ваши чувства. Но все-таки помолвка! Давайте лучше выпьем, поговорим мирно… Гвендолин скользнула в сторону, будто хотела держаться подальше от двух идиотов. А ведь это должно ей нравиться – девушки обожают, когда молодые люди устраивают из-за них дуэли и погибают. Это радует их романтическую натуру. – Прекратите немедленно, – отчеканила она, глядя то на Шеридана, то на Тронкетта, и в ее взгляде была мольба о помощи. – Вы оба просто невыносимы! Не смейте стреляться! Тронкетт и бровью не повел, лишь кивнул в сторону лужайки, и зрители тотчас же заговорили все, хором. Синклер придержал Шеридана за руку и негромко сказал: – Он отличный стрелок. Вам так не терпится сложить голову? – Вы же видите, это меня вызывают, а не я, – усмехнулся Шеридан. – Не вижу причин отказываться и прослыть трусом. Маленький Вебли Компакт легко лег в руку, и он подумал: если Тронкетта ранят, он снимет свои очки? Они прошли на лужайку, заняли позицию – Гвендолин бросилась к Шеридану и взмолилась, схватив его за плечи: – Перестаньте немедленно. Меня знобит… снова. Шеридан не понял, о чем она, и Гвендолин выдохнула ему в лицо: – Я его чувствую. Он здесь, рядом! Она сейчас была как древняя пророчица, чьим словам никто не верил – мысль скользнула по краю сознания и утекла. – Гвен, уйди с позиции, – приказал Тронкетт, назвав девушку сокращенным именем и на “ты”. Шеридан мельком подумал, что все это оттого, что юрист боится за нее по-настоящему. И бесится из-за того, что следователь вынуждает ее помогать. Синклер отвел Гвендолин в сторону, и она заговорила уже с ним. Шеридан не мог разобрать ни единого слова. Убийца готовился прирезать очередную девушку, рожденную под знаком Северного Козлорога – Шеридан тоже это чувствовал. Но не такой же он дурак, чтобы делать это на глазах у всех? – На правах вызванной стороны стреляю первым, – произнес Шеридан и нажал на спусковой крючок, не особо прицеливаясь. Выстрел прозвучал неожиданно громко, кто-то из девушек взвизгнул, но в голосе был не страх, а восторг. Помолвка! Праздник! Танцы! И еще и дуэль! Разговоров об этом на полгода хватит. Пуля скользнула по левому предплечью Тронкетта – разорвала ткань рубашки, окрасила кровью, и юрист ухмыльнулся. – В столице все так плохо стреляют? Гвендолин схватила за руку офицера Уитакера, что-то начала ему втолковывать. Он кивал, смотрел со всем уважением, но было видно, что исход дуэли ему интереснее поисков душегуба. “А ведь сейчас все кончится, – подумал Шеридан. – Он выбьет мне мозги… и все”. Ему сделалось весело. Лихорадочное горячее веселье окутало голову, плеснуло огнем в глаза. Кожа на правом запястье начала твердеть, но через несколько мгновений это могло потерять смысл. Это будет быстрая и легкая смерть. Никаких внутренних кровотечений, никаких трещин по всему телу. “Давай, – мысленно приказал Шеридан. – Давай, стреляй уже”. Девичий визг пролетел над садом за доли секунды до того, как Тронкетт выстрелил – он вздрогнул и промазал. Шеридан ощутил пролет пули мимо левого виска, она вышибла кору и щепки из яблоневого ствола, а девушка заверещала снова, и тогда все пришло в движение. Шеридан бросился за Синклером, который рванул на крик со всех ног. Люди бежали в разные стороны. Родители привлекали к себе девушек, облегченно вздыхая и благодаря небеса, парни торопились за полицейскими, чтобы схватить душегуба, но Шеридан знал, что вся эта суета уже лишена смысла. Все, как идиоты, таращились на двух болванов, которые решили стреляться. А убийца спокойно забрал девушку и сделал свое дело. Еще одна буква добавилась в слово, готовое зазвучать. Наверно, Гвендолин больше не знобит. Что, если Тронкетт помогает убийце? Устроил такую отвлекалочку, бросился на Шеридана, который просто танцевал с девушкой… Светловолосая красавица, полностью обнаженная, лежала на траве – руна на груди казалась причудливой брошью. Праздничное платье было наброшено на ветку дерева, болталось на ветру, как на вешалке. “Пиппа”, – подумал Шеридан, присев рядом на корточки и заглянув в ее лицо. Душегуб убил невесту на помолвке. Но нет – Пиппа истошно кричала в стороне, цепляясь за руку отца и не в силах отвести взгляда от мертвой сестры. Эдрик Везерби застыл, как изваяние, но мать, Айма, бросилась вперед, срывая с плеч дорогую шаль. – Девочка моя! Кати! – она упала на колени рядом с мертвой, торопливо накрывая ее шалью. – Эд, ей же холодно, холодно! Катрин! Кати! И зарыдала, обнимая дитя, которое уже не могла согреть. *** Тронкетт отвел Гвендолин к столам, усадил на стул и, налив вина, протянул бокал. – Не хочу, – пробормотала Гвендолин, и юрист просто взял и вложил бокал в ее руку. – Надо, – твердо произнес он. – Поможет успокоиться. Гвендолин сделала глоток – вино сейчас было, как ключевая вода. Озноб отступал, но хуже озноба было то, что ее никто не услышал, когда она кричала о своем предчувствии убийцы. И Катрин не стало, новая буква прозвучала, и Ад готовился выплеснуться на землю. Идиоты. Какие же они все идиоты! Полиция ввела комендантский час, но все девушки пришли на праздник вместо того, чтобы носа не высовывать из дому. И оказались, как овцы в загоне – душегуб выбрал ту, которая подходила в его схему, и расправился с ней. Катрин была легкомысленной дурочкой, веселой и доброй. И вот ее уже нет – не вернуть, не дотянуться. Тело еще не остыло, но сама она уже в бесконечном далеке. – Как ты? – спросил Тронкетт, заняв соседний стул. Сад укутывали теплые сумерки – в них еще было много света, но ночь уже близка. – Я ничего не смогла сделать, – ответила Гвендолин и решительно добавила: – Не подходи ко мне больше. Вот даже не приближайся! Если бы не твой дурацкий вызов… Тронкетт и бровью не повел, будто слова Гвендолин ни капли его не задели. – То что? Тебя все равно бы не послушали. Или послушали бы, но не успели. – Но все таращились на вашу идиотскую дуэль! – воскликнула Гвендолин. – Все сбежались посмотреть, как вы будете… Она перевела взгляд на окровавленный рукав юриста и осеклась. – Больно? – Так, царапина, – отмахнулся Тронкетт. Покосился на свою рану с завидным спокойствием. – У меня все в душе перевернулось, когда я увидел тебя с ним. Прости, Гвен. Но… Он налил вина и себе, сделал несколько глотков. – Рядом с Уитмаром ты в опасности. Я несколько раз говорил с ним. Предупреждал, но он не слушал. Он тянет тебя в это дело, он тянет к тебе лапы… а я не хочу, чтобы ты лежала вот так. Чтобы стала буквой в слове на языке Ада. Гвендолин недоверчиво посмотрела на него. Сколько раз они встречались, дважды? Откуда взялись такие сильные и теплые чувства? А они были, и Тронкетт полностью поглощен ими, будто Гвендолин провела много времени рядом с ним, делилась радостями и горестями, и они сблизились так, что теперь их не разорвать и не разлучить. Странно. Очень странно. – Как ты узнал о языке Ада? – спросила она. – Не помню, чтобы рассказывала тебе об этом. – Уитмор сказал Синклеру, тот своим офицерам, а там уж понеслось по всему городу, – непринужденно ответил Тронкетт. – Гвен, я хочу тебе только добра. Я боюсь за тебя. А он уже живет в твоем доме и съезжать не собирается. Он в очередной раз назвал ее коротким именем, как только отец называл, но Гвендолин почему-то не возмутилась и не потребовала прекратить. Гости стали сходиться к столам. Семьи Везерби и Кемпбелл ушли в дом в полном составе, полиция работала у тела Катрин, и оркестранты, поняв, что в их услугах больше не нуждаются, начали убирать инструменты в чехлы. А остальные гости решили, что все случившееся надо непременно обсудить за столами, ну и не пропадать же, в самом деле, добру на тарелках, подносах и в икорницах? Бедняжка Катрин умерла, но мы-то живы. Гвендолин заметила, что на Тронкетта с его окровавленным рукавом смотрят, как на романтического героя. Такого ореола вокруг таинственного юриста точно никогда не было – но Гвендолин не могла не обвинять его. Если бы не дуэль, которая захватила Шеридана, он бы прислушался к ее отчаянному крику. Но Шеридан был так ослеплен, так хотел сражаться, что видел только соперника. – Глухари на току, – сказала Гвендолин. – Вы оба. Кати погибла из-за вас. Если бы не ваша драка… Обернувшись, она увидела, как тело Катрин, накрытое простыней, вносят в родительский дом. Синклер выглядел подавленным. Шеридан поднялся по ступенькам, даже не обернувшись: Гвендолин хотелось верить, что он чувствует свою вину. Она ведь пыталась докричаться до него. Окутанная холодом чужой смерти, звала – но Шеридан не слышал. Он словно погрузился в какой-то другой мир, где Гвендолин не было места. Так олени бьются за олениху, сплетаясь рогами и не замечая, что охотник стоит рядом, поднимая ружье. – Он сильный боевой маг, – сказала Гвендолин, отставив свой бокал. Тронкетт кивнул. – Может, он воздействовал на вас обоих? Поэтому Шеридан и не слышал меня. Поэтому и ты вызвал его на дуэль. Ему хотелось отвлечь всех. А потом закатить всем пощечину. Мол, я буду убивать у вас на глазах, и вы ничем не можете помешать мне. – Господи, какие ужасы ты говоришь! – госпожа Пиклби, которая села напротив и налегала на куропатку, запеченную с овощами, даже схватилась за образок на груди. Ее сосед, старый бухгалтер Брюс Мюррей, который начал работать в банке Арканиса еще в прошлом веке, уважительно кивнул. – Леди Гвендолин права! – заметил он. – Душегуб всех нас обвел вокруг пальца. Никто не смог его остановить. Ни полиция, ни добровольная охрана. Гвендолин вздрогнула и посмотрела по сторонам. Ей вдруг послышались легкие шаги за спиной – скользнули по траве и растаяли. – А что, если он все еще здесь? – предположила Тина Фергюсон, старая дева, которая работала заместителем Квиблера и на все праздники заявлялась первой и уходила последней, собрав коробку с нетронутым угощением. – Поверьте моему слову, он с самого начала был здесь! Ходил среди нас, сидел с нами за одним столом. Он и сейчас тут! Наслаждается зрелищем и нашим страхом! Все начали озираться и подозрительно поглядывать на соседей, видя в каждом либо душегуба, либо его пособника. Госпожа Пиклби тяжело вздохнула. – Получается, никому нельзя верить, – сказала она. – В мой магазинчик тканей приходит много народу, но теперь я в каждом буду видеть душегуба, который режет девушек! – Он не просто режет, – заметил Тронкетт. – Он пишет. И я, кажется, знаю ту руну, которую он оставил сегодня. *** Это была настоящая пощечина всем – и полиции, и столичному следователю. У Шеридана даже щека заныла, словно к ней и правда приложилась чья-то тяжелая рука. Почему он не слушал Гвендолин? Почему смотрел на нее, слышал слова и видел взгляд, наполненный ужасом, но сама девушка будто была отделена от него толстым стеклом – и он понял это лишь сейчас. Айма Везерби лишилась чувств, когда тело дочери внесли в дом. Доктор Юстас Харгрейв, огненно-рыжий молодой великан с ручищами кузнеца, а не врача, хлопотал рядом с несчастной и вскоре затребовал помощников – несчастную мать следовало отправить в лечебницу. Синклер, который старательно перерисовал руну в свой блокнот, сокрушенно качал головой. – Как он успел? Так быстро… Увлек за собой, пока вы там петушились друг на друга, раздел, убил, вырезал руну. Это же не меньше четверти часа. Офицер Уитакер, который стоял чуть в стороне, не в силах оторвать глаз от Катрин и руны, пламенеющей на девичьей груди, сдвинул фуражку на затылок и провел ладонью по лбу. – Может, он это, зачаровал всех нас? Раз боевой маг, ему такие штучки – тьфу и растереть. Кромсает девушку у нас на глазах, а мы и не видим. – Может быть, – с мрачным видом откликнулся Синклер. Кажется, он сражался с желанием немедленно пойти и подать в отставку. – Что скажете, Шеридан? Шеридану оставалось только пожать плечами. – Есть боевые заклинания, которых ты не чувствуешь, – ответил он. – Если наш душегуб использовал одно из них, то… “Мы никогда его не поймаем”, – фраза закончилась очень обреченно. В коридоре послышались шаги – сперва Шеридан решил, что это прислуга или кто-то из убитых горем родственников, но в комнату вошел Тронкетт в компании с Гвендолин. Девушка заметила, что Шеридан смотрит на нее и ответила поистине убийственным взглядом. – Я дурак, – признался Шеридан и добавил, разделяя вину: – Хуже всего то, что нас обоих вынудили быть дураками. И тотчас же воскликнул, глядя на Тронкетта: – Ты куда лапы суешь? Юрист склонился над телом Катрин, бегло скользнул по руне острыми пальцами и пробормотал: – Так я и думал. Лист бумаги, быстро! Ленгли послушно протянул ему свой блокнот. Тронкетт перерисовал руну, постучал по ней карандашом и произнес: – Это руна Дракир. Раньше она выглядела вот так. И он нарисовал два диагональных штриха, которые образовали узкий угол. В углу легла жирная точка. – Потом ее развернули вот так, – Тронкетт перерисовал руну так, чтоб угол смотрел вправо. – Добавили еще одну черту поперек, а точку обвели кругом. Да, руна на груди несчастной Катрин выглядела именно так. Тронкетт постучал карандашом по листку и объяснил: – Изначально это глаз Божественного Кузнеца, который наблюдает за миром. А потом… Он перерисовал руну заново, уже без точки и круга. – В таком виде она и осталась в истории. Постепенно вообще ушла из письменности. – И как произносится? – поинтересовался Синклер. – Никак. Это разделительный знак, символ вечной немоты. Божественный Кузнец одноглаз и нем, он создает небесное оружие для сокрушения демонов. Видите, на груди девушки руна повернута? Глаз смотрит в другую сторону и не видит врагов. В некотором смысле это ослепление Кузнеца. Шеридан невольно поежился. Вспомнился старый учебник истории, глава о языческих богах и героях. Божественный Кузнец родился из Ясеня, соединяющего все миры: в древо ударила молния, Кузнец отдал свой глаз, чтобы поймать ее и сделать своим оружием. Его спутником был ворон Онгрим – сидел на плече непроглядно черной тенью. – Не знал, что вы знаток рун, – сказал Синклер. Тронкетт сдержанно улыбнулся. – Я учился в Ювенильской академии юриспруденции. А ювенильцы очень трепетно относятся к истокам единого языка. Совершенно серьезно изучают вещи, которые могут показаться бредовыми. Например, слово богатырь означает “бога тырить”, забирать божественную силу, так считает народ аухаме. “Ишь ты, – подумал Шеридан, глядя, с каким вниманием Гвендолин слушает юриста. – Не упускает случая покрасоваться перед барышней”. Он посмотрел на окровавленный рукав и пожалел, что лишь задел Тронкетта, а не прострелил ему руку или грудь. Лучше бы голову, конечно. Впрочем, нет. Надо успокоиться и не тратить душевные силы на злость. Гвендолин была права, наши распри тешат душегуба. – Так, ну а что вы скажете об этих рунах? – Синклер протянул свою записную книжку. Тронкетт взял ее, всмотрелся и нахмурился. – Эту руну я знаю, – он показал всем знак, вычерченный на груди Лиры Фенвин. – Эйринвар, Печать, которая лежит на корнях Ясеня, что проходит сквозь преисподнюю и все миры живых до обители богов. Но она перевернута, то есть, печать снята. – А как звучит? – подал голос Уитакер, который чуть зубами не стучал от страха. Тронкетт издал такой звук, словно хотел откашляться, но сдержался. – Примерно так. Шеридан готов был поклясться, что в доме стало холоднее. Ветер скользнул по комнате, принес запах болот, тлена и окровавленного железа. Тронкетт перевернул странички, посмотрел на другие руны и с досадой признался: – А остальные мне незнакомы. Напишите запрос в Ювенильское министерство лингвистики! Думаю, они рады будут вам помочь. И, обернувшись к Гвендолин, произнес: – Уже поздно. Идем.