Глава 12

Брать самозванца отправились вечером. Весь город как раз вышел на привычную прогулку и танцы на площади, в кафе и магазине Бланта было не пробиться от покупателей, и Шеридан испытал прилив мстительной радости. – Как бы его отбивать не пошли, – заметил офицер Уитакер. Узнав о том, кого собираются задерживать, Ленгли тотчас же оккупировал нужник и крикнул оттуда, что словил острое расстройство желудка. И добавил: – Уж простите, шеф, но я лучше потом за решетку пересяду, чем буду неблагодарным! Синклер только головой покачал. Когда экипаж остановился возле юридической конторы, полицмейстер приказал: – Действуем спокойно. Я показываю ордер, и мы просто приглашаем его проехать с нами в участок и дать показания. – А ну, как откажется? – спросил Уитакер. Синклер свирепо сверкнул на него глазами и рыкнул: – А откажется – руки за голову и вперед! Можно подумать, мне это все нравится. – У нас тут мошенничество, присвоение личности и Бог весть, какие еще преступления, – с нескрываемой радостью произнес Шеридан, вспомнив, как Тронкетт подвесил его на крюк. – Давайте просто делать свою работу. Увидев их компанию, Том, который поднялся со стула с какими-то бумагами, тотчас же плюхнулся обратно и с трудом подавил порыв вообще спрятаться под стол – настолько выразительными были лица вошедших. – Где твой хозяин? – отрывисто осведомился Синклер. – В к-кабинете, – с перепугу Том даже начал заикаться. – Но к нему нельзя, он готовит большой иск для администрации Дрифтона! Синклер вздохнул, прошел к двери в кабинет и резко постучал по ней кулаком. Вскоре выглянул Тронкетт и, увидев его новые очки, Шеридан язвительно подумал: “Скоро мы их с тебя снимем”. – А! Это вы, – юрист окинул оценивающим взглядом вошедших, и Шеридан заметил, что полицмейстеру не по себе. – Чем могу помочь? – Господин Тронкетт, у меня ордер, – Синклер протянул лист, Тронкетт порывистым движением вырвал его из пальцев и принялся изучать. – Обнаружились определенные обстоятельства, связанные с вашей личностью. Я прошу вас проехать с нами в участок для их прояснения. На всякий случай Шеридан запустил по пальцам боевое заклинание – оно хорошо оглушало, и человека можно было взять под белы рученьки и отвести, куда надо. Но Тронкетт не стал сопротивляться. Он лишь кивнул, захлопнул дверь в кабинет и, сняв пальто с крючка, прошел к двери, всем своим видом показывая, что готов к услугам. Шеридан даже пожалел, что юрист не сопротивляется. Вот бы заломить ему руки, пинками отправить к экипажу, чтоб народ видел, чтоб репутация этого гада рухнула ко всем чертям! Впрочем, нет. Никуда она не рухнет. Слишком многим в Арканисе он помог. Слишком многие обязаны ему свободой, честью и жизнью. Когда экипаж двинулся в сторону участка, Тронкетт сидел на скамье с таким видом, словно они ехали куда-то на прогулку. Ордер он по-прежнему держал в руках, стекла очков сияли гордо, и Шеридан вновь ощутил, что не понимает, кто именно перед ними. Не ведьмак, это точно. Ведьм и ведьмаков он чувствовал по-другому. Но от Тронкетта сейчас веяло такой жутковатой силой, что Шеридан сказал себе: нет, это точно не человек. И он, гад такой, еще подбивал клинья к Гвендолин! Шеридан сжал и разжал кулаки – юрист это заметил, и его лицо дрогнуло. До участка доехали в гробовом молчании. Когда они вошли в здание, то Ленгли, который вышел в коридор, увидел их и тотчас же юркнул обратно в комнату раздумий. Синклер печально усмехнулся. – Как расстройство? – спросил он. – Ой, все плохо, все очень плохо, – откликнулись из-за двери. – Шеф, отпустите меня домой, я завтра к доктору пойду. Синклер только головой покачал. – Может, тебя в камеру посадить? За нарушение прямого приказа? – Что ж я могу поделать, коль организм бунтует? Тронкетта провели в кабинет полицмейстера, усадили на стул и Шеридан, похлопав в ладоши, специально включил поярче все лампы. Тронкетт едва заметно повернул голову в его сторону, но ничего не сказал. – Итак, – Синклер сел за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги. – Ювенильское министерство юриспруденции сообщило сегодня, что Джеймс Ди Тронкетт исключен из членов юридической коллегии королевства пять лет назад. В связи со своей безвременной кончиной. Он положил перед Тронкеттом сообщение из министерства и спросил: – Полицейское управление Арканиса намерено установить вашу подлинную личность. Кто вы? Губы юриста дрогнули в едва заметной мягкой улыбке. – Джеймс Ди Тронкетт. Синклер кивнул, и Шеридан заметил, что полицмейстер начинает злиться. – Почему министерство сообщило о вашей смерти? – Понятия не имею. Я жив и здоров. – Ну мы-то верим министерству, а не какому-то проходимцу, – вступил в дело Шеридан. Он уперся одной рукой в столешницу, а второй в спинку стула, встал так, чтобы отрезать Тронкетта от остальных. – Вот как было дело. Ты грохнул настоящего Джеймса Ди. Приехал в Арканис, взяв его личность. Втерся в доверие ко всему городу. Собрал информацию. А потом начал убивать девушек. Тронкетт устало вздохнул. – И зачем мне это? – Ты мстишь, – слова, которые до сих пор кипели в душе, не обретая формы, теперь срывались с губ. – Я думаю, ты сын Дины Эрвин. Потому что только она объединяет директора Квиблера и отца Салазара. Она не умерла, а уехала, ты родился в Ювенильском королевстве и вернулся сюда, чтобы отомстить за мать. Юрист усмехнулся. – Интересная версия. Но где доказательства? Где улики, где факты? – Милли Уокер видела тебя у церкви незадолго до того, как нашли Мэри-Энн Дилар. Если ты боевой маг, то очистить перчатки мощным заклинанием для тебя пара пустяков. А перчатки нужны, ты ручки бережешь. У тебя были отношения со всеми девушками. Одна работала в твоей конторе, второй ты помогал сдать экзамен по мировому обществознанию. Ну и остальные… Тронкетт вдруг рассмеялся – веселым здоровым смехом человека, который сладко ест, крепко спит и ведет честнейшую жизнь. Отсмеявшись, он вернул себе серьезную холодность и произнес: – Это не улики, а домыслы. – Где настоящий Тронкетт? Куда ты дел его тело? – Ни один суд этого не примет. – Ты поэтому липнешь к Гвендолин? Чтобы расправиться с ней в подходящий момент? И Тронкетт сорвался – ударил левым плечом в грудь Шеридана, свалил его на пол, а тут и Уитакер ожил: аккуратно, но сильно подхватил юриста под руку, не давая сделать лишних движений. Шеридан завозился на полу, как перевернутый на спину майский жук, и Синклер устало махнул рукой. – В камеру его. Имеем право держать трое суток до выяснения. *** – Да, леди Гвендолин! Вот нисколечко не вру! Так все и было! Мив даже обиделась, что хозяйка ей не поверила. Но как было поверить в такую чушь? – Как это вообще возможно? – спросила Гвендолин. Мив аккуратно ввела очередную шпильку в пряди волос госпожи, закрепляя прическу, и сказала: – Альма пришла вечером в участок, она там полы моет. И как раз в ту минуту зашла, когда господин Тронкетт задал горячих господину Уитмару! Он его вот так толкнул, тот и на пол рухнул. Господина Тронкетта сразу в камеру! Вот сразу же за решетку закрыли! И господин Синклер сказал, что три дня имеет право его там держать и на волю не выпускать. Все это звучало, как дикий бред. Гвендолин даже предположить не могла, с чего бы арестовывать Тронкетта. Да, Шеридан его терпеть не мог и ревновал, но это все-таки не повод засовывать человека за решетку. – А где Шеридан? – спросила она. – Он ночевал сегодня? – Нет, леди Гвендолин, не ночевал. Господин Тронкетт так его стукнул, что у того началось, Господи помилуй, внутреннее кровотечение. Доктор Юстас примчался, сразу же забрал его в больницу. “Внутреннее кровотечение”, – повторила Гвендолин. Вот и все. Фарфоровая лихорадка медленно, но верно добивала Шеридана, теперь он начал трескаться уже не снаружи, а изнутри. Ему осталось несколько дней. Излечения нет, что бы там ни обещал Джеймс. Почему он не попросил ее прийти? Она могла бы помочь! – Давай уже быстрее, – недовольно бросила Гвендолин, и Мив принялась метать булавки в волосы с утроенной скоростью. – Я спешу. В больнице Шеридана не оказалось. Доктор Юстас сообщил, что состояние пациента удалось стабилизировать, и он уехал буквально за несколько минут до появления Гвендолин. – Но скажу вам откровенно, дела его плохи, – с нескрываемым сочувствием произнес врач. – Еще пара таких случаев, и все будет кончено. – Я понимаю, – кивнула Гвендолин, и липкое чувство грядущей потери сжало ее в руках, а глаза наполнились слезами. Ничего нельзя было изменить. Ничего нельзя было исправить. Она приехала в полицейский участок и, войдя, увидела Шеридана возле одной из камер. Он выглядел самоуверенно и дерзко, он казался здоровым, но Гвендолин чувствовала рядом с ним госпожу Смерть, которая уже обменялась со следователем крепким рукопожатием. “Как жаль, – подумала она. – Господи, как жаль. Мы не могли бы жить долго и счастливо, что ему делать в Арканисе? Он уедет, как только найдет убийцу. Но… у нас могло бы быть немного чуда. Могло бы…” – Снимите очки, – потребовал Шеридан. Услышав шаги Гвендолин, он обернулся и на его лице появилась очень непривычная для него нежная и растерянная улыбка, словно следователь вдруг стал ребенком, и мир, живой и яркий, открылся перед ним во всей своей силе и красоте. Тронкетт сидел на лавке. В камере, залитой светом ламп вперемешку с солнечным, было жарко: юрист снял пиджак и жилет, расстегнул несколько пуговиц на рубашке. – Вам мало опозорить меня на весь город? – глухо спросил он. – Вы еще решили меня изувечить? Шеридан резким движением вогнал ключ в замочную скважину, распахнул дверь камеры, вошел. Встал рядом с Тронкеттом, спросил: – Вы ведь прекрасно обходились без них, верно? Я верю сообщению из министерства. – О чем ты вообще? – спросила Гвендолин. Тронкетт печально усмехнулся. – Привет, Гвен. Вот, он сомневается в том, что я это я. Считает меня убийцей девушек, сыном Дины Эрвин. – Ты с ума сошел? – Гвендолин вошла в камеру, взяла Шеридана за локоть. – Прекрати немедленно, что за бредни? Шеридан усмехнулся и порывистым ударом сорвал с Тронкетта очки. Гвендолин не сразу поняла, что случилось потом. В камере вдруг сделалось темно – что-то затрещало, заскрежетало, захлопало. Громадные черные крылья раскрылись над ними, по участку раскатилось хриплое карканье, и непроглядно мрачная тень рванула к выходу. Тронкетта в камере не было. Шеридан замер, растерянно держа в руках его очки, а входящего в коридор Синклера едва не сбило с ног что-то бесформенно громадное. – Леди Гвендолин! – воскликнул полицмейстер. – Уймите вашу птицу! И только тогда Гвендолин узнала Форгрина. Ворон метнулся под потолком мимо камер, пролетел в кабинет полицмейстера и, не найдя там выхода, сел на открытую створку форточки, в которую не мог протиснуться. “Неужели он такой огромный?” – растерянно подумала Гвендолин, глядя на таинственное сверкание кольца на птичьей лапе. – Это… Как это? – спросил Шеридан, подойдя к Гвендолин с синими очками в руках. Полицмейстера такое удивительное превращение не испугало: он приблизился, держа пистолет, и произнес: – Господин Тронкетт, вы уж не обессудьте, но это побег. Дернетесь – буду стрелять. Гвендолин потрясенно посмотрела на Форгрина, потом на Шеридана и пробормотала: – То есть… моя птица это… И не договорила. От накатившего стыда стало больно дышать. И она сама не поняла, как шагнула к окну и протянула руку, приглашая птицу сесть. – Давай поговорим, – едва слышно сказала Гвендолин. – Только ты и я. Нам ведь есть, что обсудить, правда? Некоторое время ворон задумчиво сидел на створке форточки, но потом все-таки спикировал на руку хозяйки – правда, Гвендолин уже сомневалась, что может так себя называть. Она выхватила из руки Шеридана синие очки и, осторожно обойдя нахмурившегося Синклера, вышла на улицу. Утро было солнечное и ясное, и Гвендолин подумала: “Ему ведь будет больно, когда он обратится. У него другие очки для дня”. И мысленно добавила: “Да так ему и надо!” За полицейским участком был небольшой садик – несколько яблонь и вишен, скамейка под деревьями. Иногда в хорошую погоду Синклер приходил сюда выпить кофе на свежем воздухе. Самое главное – здесь не было посторонних глаз. Гвендолин опустилась на скамью, и ворон величаво спустился с ее руки и устроился рядом. – Это твое, – сказала Гвендолин, протянув очки. Ворон бесшумно подхватил их лапой, набросил на голову, и по саду прошел холодный ветер, сметая птичий облик. Тронкетт устало откинулся на спинку скамейки. Вытянул ноги, повернул голову в сторону Гвендолин, и она невольно задумалась, чего ей хочется больше: отнять у него очки навсегда или просто закатить пощечину. Несколько лет он жил с ней в одном доме. В одной спальне! Гвендолин не знала, куда деваться от такого немыслимого позора. – Как тебя зовут на самом деле? – спросила она. Тронкетт кашлянул, потом еще раз. К кашлю добавился низкий грохот, словно в его горле перекатывались камни, и Гвендолин поняла, что он называет свое имя. – Но ты можешь по-прежнему звать меня Джеймсом. Это тоже мое имя. Я учился в Ювенильской академии юриспруденции и долго жил в Ювенильском королевстве. – Почему тебя считают мертвым? – Один из коллег увидел, как я обратился, – Тронкетт дотронулся до оправы очков. – Меня пытались убить очень мощными боевыми чарами. С тех пор я вынужден носить вот это. Раньше обходился простыми очками. Гвендолин усмехнулась. Очень удобно: очки на носу – ты человек. Снял их – сделался птицей. Ярость и стыд кипели в груди. Заставляли сжимать кулаки так, что ногти вонзались в ладони. – Министерство решило все замять, но при условии, что я навсегда покину королевство, – продолжал Тронкетт. – Я согласился. Вернулся в Арканис, в дом своей старой подруги… и встретил тебя. Он печально рассмеялся. Развел руками. – И пропал. – И решил жить со мной вот так, – пробормотала Гвендолин. Казалось, от гнева у нее сейчас пар повалит из ноздрей, как у дракона. – В моей спальне. Ты меня видел без… И не договорила, не в силах произнести хоть слово. Потому что ворон был, в принципе, везде. Даже в ванной. – Я никогда не причинил бы тебе боли, – сказал Тронкетт. – Просто хотел быть с тобой рядом. Поддерживать. Защищать. Наверно, Мив что-то чувствовала, а не просто ругалась, когда говорила, что эта птица принесет грехи на хвосте. – А мой сон? – спросила Гвендолин, чувствуя, как горит лицо. Как вся она погружается в огонь, из которого нет выхода. – Твоих рук дело? – Не совсем, – уклончиво ответил Тронкетт. – Ты каким-то образом смогла увидеть мой сон. Мы его разделили, вот и все. Некоторое время Гвендолин сидела молча, а потом набросилась на Тронкетта, как фурия – лупила его, куда придется, жалея лишь о том, что не может выломать планку из скамейки и выместить на боках юриста все, что сейчас полыхало в душе. Наконец она остановилась. Поправила прядь, выпавшую из прически, и сказала: – Если кто-то еще узнает, что ты мой ворон, я тебя убью. Синклер и Шеридан, которые видели обращение человека в птицу, будут молчать – Гвендолин даже собралась усилить молчание полицмейстера чем-то золотым на счете в банке. В конце концов, у нее и без того хватает проблем, чтобы убиваться по поводу того, что Тронкетт видел ее без одежды. Видел, да. Этого уже не отменить и не исправить. Надо жить дальше, как бы ужасно это ни звучало. Особенно с учетом того, что с нее не сводит взгляда убийца девушек. – Никто не узнает, – ответил Тронкетт. – Я появлюсь в твоем доме, когда ты сама этого захочешь. – Не надейся, не захочу, – бросила Гвендолин. – Но я тебя прощу, обещаю. Прощу, даю слово. И никогда не вспомню о том, что случилось. Если ты сейчас, сию минуту пойдешь к Шеридану и дашь ему лекарство от фарфоровой лихорадки! Тронкетт негромко рассмеялся. – Это дорого стоит. – Я знаю, – кивнула Гвендолин. – Вот и заплатишь.