Глава 13

Услышав на заднем дворе какой-то шум, очень похожий на драку, Шеридан встрепенулся и собрался было рвануть туда, но Синклер придержал его за руку и приказал: – Сиди уже. – А если он ее… – начал было Шеридан, но полицмейстер только отмахнулся. – Это она его лупцует. Он ее и пальцем не тронет, уж можешь мне поверить. – С чего это я должен верить? – недоверчиво осведомился Шеридан. – С того, что я пятнадцать лет женат и знаю жизнь, – Синклер устало провел ладонями по лицу. – Нет, это просто в голове не укладывается! Оборотень! Ты когда-нибудь слышал об оборотнях? Шеридан отрицательно покачал головой. Среди всех порождений тьмы, с которыми ему приходилось бороться, оборотни считались устойчивой легендой, не более. Их не учили распознавать – потому-то Шеридан и не понял, кто именно перед ним. Просто чувствовал, что что-то не так, и понятия не имел, что делать с этим чутьем. Но приходилось признать, что Тронкетт – или Форгрин, как там его – был прекрасным защитником для Гвендолин. Все это время он жил и дышал ради нее – пусть фраза звучала напыщенно и театрально, но ведь это была правда. Шеридан видел, как ворон раскидывал крылья, приникая к хозяйке – так прикасаются к иконе. И он не откажется от девушки, которую любит. Шеридан тоже знал жизнь и мог сказать точно. – Никому ни слова о том, что тут случилось, – приказал Синклер. – Официально мы во всем разобрались, получили доказательства подлинной личности, ну и… – Я понимаю, – кивнул Шеридан, и кожа на правой руке от плеча до локтя начала твердеть. Он принялся раздеваться – времени было мало, и впервые за все это время Шеридан понял, что может и не успеть найти убийцу. Смерть, свирепый сторож, хватает быстро. Послышались шаги, и в участок вошли Гвендолин и Тронкетт. Шеридан с удовольствием отметил, что у юриста славно расцарапана физиономия, а рукав дорогой рубашки повис на ниточке. Камера по-прежнему была открыта – Тронкетт зашел туда и принялся одеваться. – Мы все выяснили, – сказала Гвендолин, проходя в кабинет Синклера. Устало опустившись на стул, она вздохнула и объяснила: – Он оборотень, да. Очень могущественное существо, когда-то приятельствовал с моей бабушкой. – А настоящий Тронкетт? – спросил Синклер. – Он его по дороге сюда грохнул? – Он и есть настоящий. Долго жил в Ювенильском королевстве, потом там увидели, как он оборачивается, и вынудили уехать, – Гвендолин устало откинулась на спинку стула. – Господи, у меня в голове не укладывается… Я очень прошу вас молчать об этом. Очень. Синклер кивнул и с беспечным видом осведомился: – О чем бы нам говорить? Разве что-то произошло? – Вот именно, – кивнула Гвендолин. – Спасибо вам. У нас правда теперь основная версия в том, что убийца – сын Дины Эрвин? Шеридан кивнул. Мази осталось совсем мало. Большая часть ушла на приготовление зелья в больнице – доктор Юстас оказался талантливым зельеваром. – Я много думал об этом. Конечно, она притянута за уши на основе показаний безумца! Но ведь только случай с Диной соединяет Квиблера и отца Салазара. И дата рождения совпадает, ему сейчас тоже было бы двадцать восемь. Волчья луна, беззаконная ночь, надо же… Тронкетт бесшумно вышел из камеры – Шеридан заметил, что юрист присоединился к их компании, только когда он шевельнулся в дверях и произнес: – Господа, я хочу, чтобы все случившееся вечером и утром осталось в тайне, – Синклер понимающе кивнул, и Тронкетт продолжал: – Эбенезер Прескотт лишился рассудка, и его показания в суде не примут. Но если наш убийца действительно его сын от Дины Эрвин, то я знаю, как мы его найдем. Шеридан решил, что может позволить себе великодушие. Тронкетт слишком глубоко ранил Гвендолин своим поведением, чтобы между ними могли сохраниться хоть какие-то отношения. – Волчья луна это дата не рождения, но зачатия, верно? – Шеридан кивнул, и Тронкетт довольно прикрыл глаза. – Так говорят о тех, кто имеет способность к оборотничеству, как и я. Они не обязательно будут обретать животный облик, без этого можно обойтись… но раз в год, в полнолуние, они тяжело заболевают. Нужно просто пойти к доктору Харгрейву и посмотреть медицинские карты. Шеридан не сдержал довольной улыбки. Вот ты и попался, голубчик! Конечно, как скажет Тронкетт, это может быть совпадением, которое не примет никакой суд – но они будут знать, в какую сторону смотреть. Он полностью извел содержимое банки, приводя в порядок руку, и Гвендолин, которая все это время старательно отворачивалась от бывшего питомца, теперь обернулась к Тронкетту и посмотрела ему в лицо. – Ты обещал мне, – сказала она с нажимом. – Ты тоже, – ответил юрист и, пройдя к столу, взял нож для очинки карандашей. Синклер напрягся, рука потянулась к табельному – видно, представил, как Тронкетт сейчас вгонит этот нож кому-то в глаз. Но он прошел к Шеридану, расстегнул пуговицу на манжете и, подняв рукав рубашки, полоснул по запястью и отшвырнул нож. Крови оказалось неожиданно много – густая, темная до черноты, она хлынула ручьем, и Гвендолин не сдержалась, взвизгнула от страха. Стремительным движением приблизившись к сидящему Шеридану, Тронкетт здоровой рукой сгреб волосы на его затылке, не позволяя двигаться, и ткнул окровавленным запястьем в губы. – Пей, – приказал юрист, и кровь заполнила рот Шеридана. Из горла тотчас же поднялся ком тошноты, душу наполнило горечью, и он сам не понял, как сделал глоток. Кровь воняла железом – вонь была такой оглушающей, что Шеридан невольно заскользил в беспамятство. – Да пей ты, тварь, – прошипел Тронкетт у него над головой. Все укуталось в серую завесу, и Шеридан вдруг понял, что уже не сидит на стуле в полицейском участке. Он летел высоко-высоко над землей. От мира захватывало дух – переполненный всеми оттенками зеленого и синего, живой и дышащий, он был невыносимо, сокрушающе прекрасен. Внизу лежала тонкая лента реки, брошенная на густую зелень лугов и холмов, вдалеке красовалась россыпь домов незнакомого города, и леса уходили вправо густой звериной шкурой. “Я лечу, – подумал Шеридан. – Наверно, я умер…” Картина мира с высоты растаяла – нахлынувшая тошнота зашевелилась в глотке, вернула Шеридана в явь, в кабинет Синклера, и сухая ладонь Тронкетта зажала ему рот. – Куда, сука, добро переводить? – сердито проговорил юрист. – Я не за тем старался. Носом давай дыши! Шеридан послушно задышал носом, и тошнота отступила. Пришла слабость и легкость – он вдруг сделался невесомым, пушинкой, которую подхватил ветер. – Чтоб я еще раз с таким связался… – пробормотал Тронкет и выпустил Шеридана – тот обмяк на стуле, едва не свалившись на пол. – Все! – презрительно бросил юрист. – Два дня еще можешь трескаться по мелочи, потом будешь жив-здоров. Гвендолин стояла, замерев, как изваяние – растерянно смотрела на Шеридана и сама едва держалась на ногах от страха. Синклер – вот что значит профессионал! – среагировал первым: вынул из стола аптечку, принялся перевязывать руку Тронкетта, глядя на него чуть ли не с обожанием. – Я летать-то не начну? – спросил Шеридан. Хотелось лечь, закрыть глаза и не открывать их минимум неделю. Синклер посмотрел с нескрываемой укоризной. – Ты бы лучше спасибо сказал хорошему человеку, – произнес он. – От смерти тебя спас. Шеридан запоздало понял, что выглядит неблагодарной свиньей – и это не добавляет ему очков в глазах Гвендолин, несмотря на то, какую правду она узнала о своем милом питомце. – Я правда признателен, Джеймс, – сказал он, стараясь говорить с искренним уважением и благодарностью. – Спасибо вам. Уже чувствую, что… оно отступает. – Оборотнем ты не станешь, не мечтай, – бросил Тронкетт. Кивнув Синклеру, он поправил рукав пиджака и двинулся к выходу. – Но фарфоровая лихорадка уйдет, это правда. – Спасибо, – прошептала Гвендолин и прижала пальцы к губам. Тронкетт печально улыбнулся ей и вышел. *** – Как ты себя чувствуешь? Кажется, она спрашивала об этом в десятый раз. Шеридан улыбнулся, мягко сжал руку Гвендолин и ответил: – Лучше. Намного лучше. Гвендолин кивнула. Впервые за долгое время она начала верить, что все еще может исправиться и наладиться. Шеридан не умрет от фарфоровой лихорадки. Конечно, он уедет – потому что легко говорить девушке, что она тебе нравится, когда ты готовишься умереть. Скорая смерть позволяет нам неслыханную откровенность и честность. Но вот она отступает – и начинаешь думать о другом. О столице, новых подвигах и славе. Новых возлюбленных, в конце концов. Получше провинциальной барышни, познатнее, побогаче. Это причиняло боль – легкую, почти неуловимую. Но Гвендолин вдруг поняла, что очень рада. Шеридан будет жить, это самое главное. Хороший сильный человек не примет мучительную смерть. Его история завершится еще нескоро, и в ней будет много новых страниц. – Я тут подумал кое о чем, – признался Шеридан. Они подошли к экипажу, он помог Гвендолин подняться и, сев рядом, продолжал: – Надо продать дом в столице. Я получу за него хорошие деньги. Экипаж двинулся в сторону больницы, и Гвендолин невольно ощутила трепет. Сейчас они поговорят с доктором Юстасом, получат доступ к картам и узнают настоящее имя душегуба. Ни Гвендолин, ни другая девушка, которую он назначил новой жертвой, не умрут. Это было, как освобождение из темницы. Заключенный знает его дату и считает дни, чувствуя на лице ветер свободы. – Зачем это тебе продавать дом? – поинтересовалась Гвендолин. Шеридан беспечно улыбнулся. – Я тут понял кое-что, пока ночью лежал у доктора Харгрейва под капельницей. Жизнь уходит очень быстро. Нельзя терять то, что тебе нужно и важно. Гвендолин замерла. Все в ней сделалось туго натянутой стрелой – вот-вот душа сорвется с тетивы и улетит прочь. Она боялась услышать, что Шеридан скажет дальше – и боялась, что не услышит. У нее ведь всегда была тихая спокойная жизнь – сперва достойной дочери, потом истинной леди, хозяйки своего дома. В ней не было места приключениям, опасностям и бедам – и вот они пришли, накрыли ее с головой тяжелой соленой волной и соединили с Шериданом. Не влюбленностью, нет. Симпатией одного хорошего человека к другому. Той симпатией, из которой со временем может вырасти что-то большее. Оно обязательно вырастет и окрепнет, если дать ему шанс. – Я хочу уехать из столицы, – признался Шеридан. – Остаться тут, с тобой. Думаю, Синклер найдет для меня работу, а если нет, всегда можно начать частную практику. “Остаться тут, с тобой”, – повторила Гвендолин. Она привыкла к холоду, но от этих слов ей сделалось тепло, словно на плечи легли невидимые руки. Гвендолин молчала, не зная, что сказать, и Шеридан продолжал: – Понимаю, что я не блестящая партия для достойной леди. И понимаю, сколько раз ты это уже слышала. Но, Гвен, если ты дашь мне шанс, я сделаю все, чтобы ты никогда не пожалела об этом. Чтобы была счастлива. Экипаж остановился у больницы – когда-то отец нес Гвендолин на руках по этим ступеням. Она тогда потянула скатерть и вылила на себя чашку горячего чая… – Звучит, как предложение руки и сердца, – сказала Гвендолин, понимая, какими неловкими сейчас выглядят ее слова. Впрочем, это ложь и пошлость всегда гладки, прилизаны и безукоризненны. Правда и искреннее чувство полны шероховатостей. – Это оно и есть, – кивнул Шеридан. Гвендолин улыбнулась. Она слышала такие предложения уже добрый десяток раз и отвечала отказом – но сейчас с ней было тепло чужого сердца, и она не хотела его потерять. – Ты наглец, – заметила она. Шеридан рассмеялся. – О, еще какой! Но это не единственное мое достоинство. – Я уже поняла, – кивнула Гвендолин. Она хотела сказать еще, но в это время в холл больницы вышел доктор Харгрейв, осторожно сопровождая старую Беллу Бонс, и Гвендолин решила отложить разговоры на потом. Доктор проводил старушку до лестницы и встревоженно обернулся к Шеридану. – Снова кровотечение? – взволнованно спросил он. – Как вы? Шеридан махнул рукой. – Все в порядке, я к вам по рабочему вопросу. Нам нужна картотека больницы. И список тех, кто попадал сюда в полнолуние. *** – Расскажи, как же все-таки так вышло, что он согласился мне помочь? Как ты взяла его за горло? Шеридан понимал: достаточно и того, что Тронкетт несколько лет жил в одной комнате с Гвендолин. Если об этом кто-то узнает, то репутация у обоих разрушится в прах – после таких фокусов только собирать вещи, менять имя и навсегда уезжать за границу. Но что-то подсказывало ему, что этого все-таки недостаточно. Никто ничего не видел и не в курсе – а если не видят, то твори, что хочешь. В свете так и поступали: величественная матрона, мать семейства, которую все уважают и считают чуть ли не святой, могла быть отчаянной шлюхой, а девица с опущенными глазками и молитвенником в руке менять любовников, как перчатки. Значит, тут что-то очень личное. Гвендолин сдержанно улыбнулась, но улыбка ушла сразу же, как только она перевернула еще несколько страниц в очередной больничной карте. – Снова ничего. В полнолуние господин Пибоди ничем не болел, – она со вздохом отложила карту, взяла следующую и добавила: – Да ничего особенного, я просто сказала, что если Джеймс тебя не вылечит, я никогда его не прощу. Шеридан усмехнулся. – Пожалуй, это тебе придется продавать дом и ехать со мной в столицу, – произнес он. – Насколько я успел его узнать, Тронкетт не из тех, кто отказывается от того, что считает своим. А тебя он хотел присвоить. Гвендолин оторвалась от карты, подняла голову – в ее взгляде похрустывал лед. – Я не хочу больше говорить об этом, – отчеканила девушка так, что Шеридан понял: надавит еще немного и потеряет ее навсегда. – Никогда больше не поднимай эту тему, если по-прежнему хочешь со мной быть. Мне больно и очень горько, Шеридан, где твоя деликатность вообще? Да, недаром она назвала его наглецом. Шеридан понимающе кивнул. Отложил одну карту, взял другую – толстую, сшитую из нескольких тетрадей. – Прости, – искренне сказал он. – Я как-то быстро привык считать, что мне все можно. С учетом того, что я скоро умру мучительной смертью. А раз моя смерть откладывается, то ты права, надо вести себя прилично. Некоторое время они работали молча, но потом Шеридан все-таки не вытерпел. – Питомца-ворона у тебя больше нет, я правильно понимаю? – Правильно, – неохотно ответила Гвендолин. – И ты наверно прав, лучше мне уехать отсюда, когда все закончится. Слишком много мыслей и воспоминаний. Шеридан снова согласно качнул головой. Жить в том доме, в котором отец продал тебя в ад, чтобы спасти жизнь твоей матери – это и правда невыносимо. – Тебе понравится в столице, – ободряюще заметил он. – Там и развлечения, и светская жизнь бьет ключом. И культура… что тебе больше нравится, балы или библиотеки? Там хватает и того, и другого. Гвендолин взяла новую карту. Улыбнулась уже мягче. – Ты ведь совсем меня не знаешь, Шеридан. И предлагаешь выйти за тебя замуж. А если мы не поладим? Шеридан невольно задумался над этим “если”. Все это время он считал, что у Гвендолин спокойный, даже холодный характер. Она истинная леди, которой воспитание не позволяет выпускать на поверхность души те чувства, которые в ней возникают. Но потом она чуть ли не скамейкой отлупила Тронкетта, и Шеридан понял, что под ровной гладью льда хватает драконьего пламени. Впрочем, за такие дела и убить можно. И все поймут, никто и слова не скажет. Он представил, как Гвендолин лупцует его скамейкой за то, что засиделся с коллегами за картами до утра, и не сдержал усмешки. – А что делать? Будем оба стараться друг для друга, это вообще жизнь, – заметил Шеридан. – И не только семейная. Разве обычно девушки выходят замуж по-другому? Пара встреч с тем, кого выбрали родители, вот и свадебные колокола. Гвендолин кивнула, и Шеридан добавил: – Но ты никогда не пожалеешь, что согласилась. Я, конечно, не подарок, ты сама видишь. Но с тобой всегда буду паинькой, обещаю. – Надо восстанавливать репутацию приличного человека, – заметила Гвендолин. – А то ты привык быть наглецом, которому все прощают. Просто потому, что не могут разбить физиономию, жалеют. – Согласен, – кивнул Шеридан и ткнул пальцем сперва в карту, а потом в раскрытый календарь. – Вот, кстати, Рори Кемпбелл страдал от болотной лихорадки как раз в полнолуние весной. Смотри-ка, сколько записей! Гвендолин нахмурилась, вчитываясь в неаккуратный почерк врача, а потом сказала: – У него алиби. Во время вашей дурацкой дуэли он был среди зрителей. Никуда не отлучался. Потом они снова работали молча, и Шеридан думал, что эта девушка никогда не скажет ему “Да”. Хотя бы потому, что не ему с его простецкой мордой соваться в достойные светские ряды. Да, он герой, но иногда этого маловато для брака. – Смотри-ка, – озадаченно сказала Гвендолин, перелистнув несколько страниц в очередной толстой тетради. – Это карта офицера Уитакера. И четыре полнолуния подряд у него были жесточайшие приступы мигрени. Шеридан откинулся на спинку стула. Задумчиво постучал карандашом по открытой карте. Вспомнилась дурацкая шутка о том, что лучше всего прятать краденое на чердаке у полицейского. Уитакер – милый, спокойный, всегда улыбающийся, всегда готовый к услугам. Вроде бы постоянно рядом, но никогда не отсвечивает. И по возрасту подходит. – Мы же с тобой понимаем, что это не улика, да? – спросил Шеридан, и Гвендолин кивнула. – Не улика, – согласилась она. – Но зацепка. Давай поговорим с Синклером.