Глава 6

Захватив три пары перчаток, которые принадлежали Тронкетту, Шеридан отправился из участка в юридическую контору. Вечер был теплым, народ высыпал на площадь, заняв все места под гостеприимно распахнутыми зонтиками кафе, но ни одной блондинки Шеридан не заметил. Отлично. Пусть сидят по домам под присмотром родных и близких. Успеют еще купить новую коллекцию от Венанди – Блант с помощниками вешал в витрине огромный плакат с яркой надписью “Новинка!” над нарисованной леди в плотном, уже осеннем платье. Платья никуда не денутся. С жизнью сложнее. На Тронкетта Шеридан наткнулся, едва войдя в контору: юрист то ли надевал тонкое летнее пальто из невесомой шерсти, то ли снимал его. Помощник с несколькими папками увидел Шеридана и даже присел за свою стойку. – А! – воскликнул Тронкетт. – Что пришли снять с меня на этот раз? Сегодня у него были новые очки, которые так плотно прилегали к лицу, что ни один лучик света не проберется. – Принес ваши перчатки с благодарностью за помощь следствию, – ответил Шеридан, надеясь, что это прозвучало достаточно язвительно. – Зачем вам две нераспечатанные пары? Одна-то ладно, еще можно понять, но две лишних? Тронкетт снял пальто, повесил на вешалку. Провел ладонью по волосам. Против воли Шеридан вспомнил, как юрист сегодня любезничал с Гвендолин, и желание врезать ему, как следует, снова вплыло в душу. – Одну хотел подарить Синклеру, – ответил Тронкетт. – Вторую – Юстасу Харгрейву, новому врачу. Оба прекрасные люди, но увы, без средств на приличные вещи. Хороший подарок. С учетом цен в магазине Бланта практически взятка. – Хотите подмазать доктора? – осведомился Шеридан. – Чтобы он пустил вас к больничным картам дев, рожденных под знаком Северного Козлорога? Тронкетт дотронулся до очков, словно проверял, хорошо ли они сидят. А потом ударил Шеридана по лицу – резко, наотмашь. И еще раз. И еще. Помощник ойкнул и, судя по звукам из-за стойки, забился еще глубже. Шеридан зацепился за какой-то выступ в полу и сполз вниз, надеясь, что трещины еще не бегут по всему телу. Он и сам не знал, почему не дал сдачи. Почему хотя бы не оттолкнул юриста. Из него будто выдернули стержень, сделав беспомощным и мягким. – Вы порочите честное имя прекрасной девушки, – голос Тронкетта прогремел где-то высоко-высоко. – Вы влезли в ее дом, вы лишаете ее репутации и срамите на все Заболотье. Вы подвергли ее жизнь опасности! Она едва не умерла из-за вас! И еще смеете меня подозревать и обвинять? “Да откуда ты узнал-то, что я живу у Гвендолин? – подумал Шеридан. – Кто уже успел проболтаться?” Он хотел было подняться, но в этот момент в нем расцвели сразу три трещины: одна побежала по левой щеке, вторая накрыла шею, третья зазмеилась под волосами. А Тронкетт очень небрежным, легким движением подхватил Шеридана и надел пиджаком и рубашкой на крючок для одежды в стене – вкручен он был ровными руками, не вылетел. Унизительное повешение заставило Шеридана отбросить все мысли о трещинах. Он задергался, пытаясь освободиться, услышал, как затрещала ткань, и рухнул на пол. Тронкетт склонился над ним и отчетливо, словно говорил с ребенком, произнес: – Я непричастен к убийствам несчастных девушек, как бы вы ни хотели это на меня прилепить. Леди Гвендолин есть, кому защитить, кроме вас. Так что убирайтесь из ее дома. Все это время я был добр к вам, но в следующий раз не буду. Четвертая трещина проклюнулась среди лопаток. Шеридан представил, как рассыпается перед Тронкеттом кровавыми осколками – то-то юрист будет рад! – Она ведь отказала вам, правда? – улыбнулся Шеридан. – И раньше, и сегодня, когда вы увивались вокруг нее. Сказала “Нет” и велела убираться. Потому-то вы и беситесь и ревнуете, а не готовитесь к свадьбе. Беситесь до усрачки, что девушка предпочла другого. Не вас. Ему показалось, что за синими стеклами вспыхнули кровавые огоньки. – Не вашего ума это дело, господин следователь, – холодно откликнулся Тронкетт. – Прибери падаль, Том. Потом ко мне с документами по делу Уортингтона. И поживее, я сегодня ненадолго! И, пройдя в кабинет, хлопнул дверью так, что с потолка штукатурка посыпалась. Шеридан поднялся, не чувствуя ни ног, ни пола. Баночка с мазью, по счастью, не разбилась; он вынул ее негнущимися пальцами и спросил, откручивая крышку: – Он всегда такой придурок, ваш хозяин? Том выбрался из-за стойки и бросился помогать: поставил Шеридана на ноги, помог снять разорванную одежду, протянул полотенце. Видно, что-то подсказывало пареньку, что теперь он часто будет наблюдать такие концерты. – Видит Бог, только вы так на него действуете, милорд, – едва слышно ответил парень, опасаясь, что Тронкетт услышит и тоже повесит на крючок. – Никогда такого раньше не было, Богом клянусь. Дождавшись, когда трещины затянутся, Шеридан набросил на плечи рваную одежду и поинтересовался: – Он вел какие-то дела в семьях убитых девушек? – Конечно, милорд! С госпожой Диллар утрясал вопросы разрешения работы с археологическими памятниками. Она писала статьи об истории Заболотья. И с госпожой Алькенхейм тоже, у нее была проблема с дипломом. Не хотели выдавать, так господин Тронкетт составил прошение и добился компенсации. А Джейн Дигри вообще у нас работала раньше уборщицей, а потом перевелась в банк. Том сделал паузу и добавил почти совсем неразличимо: – И не хотелось бы сплетничать, милорд, но кажется, он встречался с Лирой Фенвин. В смысле, как с барышней встречался. Она несколько раз заходила к нему заполночь, они потом уходили вместе, и вид у него был… – помощник замялся, подбирая слова: – Мечтательный. Так. Еще лучше. – Составь мне список горожан, с которыми твой наниматель вел дела за последний год, – велел Шеридан, и Тронкетт тотчас же рыкнул из кабинета некормленым львом: – Том, сколько мне еще ждать? – Бегу, милорд! Уже несу, милорд! – откликнулся помощник, кивнул Шеридану и бросился в кабинет с бумагами в руках. *** Гвендолин готова была поклясться, что не спит. Но это не могло случиться с ней, в ее доме, в ее спальне. Она провела вечер в маленьком кабинете: читала новый модный роман о страданиях большой семьи и написала пару писем подругам, которые, как и она сама, были заперты в домах после шести вечера. Когда часы пробили десять, Гвендолин отправилась спать – и проснулась около полуночи от того, что замерзла, но по коже мазнуло горячим. Прикосновение? Губ, пальцев? Окно было открыто нараспашку – ветер играл с занавеской, то раздувая ее, словно парус пиратского корабля, то уходя. Гвендолин не сразу поняла, почему не может шевелиться – а потом осознала, что ее держат мужские ладони, лежащие на талии. Крепкие, сухие, с огнем, текущим под кожей. Она рванулась было в сторону, но не смогла освободиться. Чары, незнакомые и темные, сковали ее, оставив на милость незнакомца. Голова тонула в подушке, от рук незнакомца по коже расходились волны тепла, и страх, который опутал тело и душу, почти лишал сознания. – Не бойся, – прошелестел едва различимый голос. – Не бойся, я не причиню тебе вреда. Губы коснулись мочки уха и двинулись вниз, по шее к ключицам. Накрыли сосок, мягко сжали, втягивая в рот, и тело дернулось, подаваясь навстречу. “Я сплю, – подумала Гвендолин, отчаянно пытаясь освободиться. – Я сплю, это страшный сон, ничего этого нет на самом деле”. – Я твой, – услышала она сбивчивый шепот. – Я твой, а ты моя. Всему виной Громовой кулак. Он едва не выбил из нее душу – неудивительно, что она испугана, что ей снится… всякое. Незнакомец сместился еще ниже, провел языком по влажным лепесткам плоти, коснулся набухшего комочка – Гвендолин закусила губу, чтобы не закричать. Он был бесконечно порочен – и Гвендолин хотела, чтобы он не останавливался. Ужас, прожигающий душу до дна, сокрушающий стыд и желание, похожее на густой мед, сплелись пылающими огненными ручьями, делая тело податливым и чужим. В какой-то миг она сумела освободить руку, вернее, ей позволили это сделать – дотронуться до высокого лба незнакомца, запустить пальцы в чужие волосы, густые и жесткие, окончательно понять, что это не сон. Призрачный гость двигался уверенно и спокойно, он дразнил и распалял своей властью, он делал то, чего Гвендолин и представить не могла – и это было настолько мучительным и сладким, настолько убивающим, что она все-таки не выдержала, неимоверным усилием стряхнула с себя морок и очнулась в тот миг, когда тело скрутила судорога наслаждения, похожая на удар молнии, прошивающий от макушки до пят. Несколько мгновений Гвендолин лежала, приходя в себя, потом села на кровати – никаких сковывающих чар не больше не было. Спальня была пуста, окно закрыто – ведь Гвендолин сама его закрыла перед тем, как лечь. В августе не стоит обольщаться жарким солнцем, ночи уже холодные… Она похлопала в ладоши, зажигая лампу на артефакте. Форгрин, который дремал на присаде, недовольно открыл глаза, закрутил головой. Гвендолин осмотрела кровать – простыня не была сбита и скомкана, в комнате пахло жасмином от ароматического комочка, а не жаром чужого тела. Сон? Получается, Гвендолин рухнула в другой уровень сна, когда решила, что проснулась? Низ живота все еще сладко ныл, между ног было жарко и влажно. Тело помнило прикосновение чужих пальцев и губ, оно еще было в томительно желанной власти человека, который пришел и присвоил то, что считал своим. – Кра-а-ак? – осведомился ворон. Мол, чего тебе не спится в ночь глухую? – У нас был инкуб, – сказала Гвендолин. – А ты куда смотрел? Форгрин отвернулся и снова смежил веки, всем видом показывая, что не знает никаких инкубов и не отвечает за чужие сны. Гвендолин поднялась с кровати и прошла к окну. Сад был залит светом стареющей луны, дорога сбегала вниз по холму, Арканис спал, лишь несколько огоньков светлячками трепетали в окнах. В такую ночь, лунную, томительно-зовущую, тело звучит громче, чем душа. В такую ночь надо лежать в объятиях любимого, отзываясь на каждое прикосновение, бесстыдное и влекущее… – Нет у меня любимого, – сказала Гвендолин вслух. – Никого у меня нет. Форгрин бесшумно слетел с присады и опустился на плечо. Толкнул всем телом, словно хотел сказать: как это никого нет, а я? – Ты другое дело, – ласково ответила Гвендолин и потянулась к щеколде. – Ты мой лучший друг. Гулять пойдешь? В комнату вошел прохладный ветер, принес запах яблок, согретых солнцем, болотных ягод, тишины. Форгрин перелетел на подоконник и задумчиво посмотрел на хозяйку, будто размышлял, стоит ли оставлять ее одну. Потом он вырвался из окна и, каркнув, пролетел вокруг сада и вернулся, словно обошел все дозором и снова занял место на посту. Гвендолин зажгла прикроватную лампу, взяла недочитанный роман и вернулась под одеяло. *** – Лира дочь моей покойной сестры. Я растил ее, как родное дитя. Это невыносимое горе. Джош Фенвин, бургомистр Арканиса и негласный хозяин почти трети Заболотья, напоминал огромную жабу. Когда он узнал, что следователь с помощницей отправляются на место преступления, то тотчас же решил ехать с ними – устроился на сиденье, и экипаж перекосило. Синклер выразительно завел глаза к беспечной синеве неба и решил добираться до озера верхами. – У нее был возлюбленный? Жених? – поинтересовался Шеридан, покосившись на Гвендолин. Девушка спустилась к завтраку смущенной, погруженной в себя, словно ночью с ней что-то произошло. Словно приснившийся кошмар погрузился в душу глубже, чем простой сон. – У нас был сговор с лордом Нортвудом из Гленмора. Но Лире он не очень-то нравился, ну и я не настаивал. Выгодный брак одно дело, сами понимаете, но у меня в груди не лягушка, а все-таки сердце. И принудить родное дитя к жизни с тем, кто противен… – Она встречалась с Джеймсом Тронкеттом? – спросил Шеридан и тотчас же поймал колкий взгляд Гвендолин. Ага, ей неприятно. Женщины! Если ты проявил к ним интерес, им претит даже мысль о том, что раньше были соперницы. Даже если мужчина и не нужен. – Что за бред? – широкий тонкогубый рот сжался в нить, бургомистр пожевал, словно хотел плюнуть. – Они общались, да. Джим помог ей сдать экзамен по мировому обществознанию. Но встречаться? Нет! Я, конечно, на многое смотрю сквозь пальцы, но всему есть предел. Дальше они ехали молча – изредка Фенвин качал головой и бормотал: – Встречаться! Кто, интересно, выдумал такую чушь? Шеридан решил, что ни за что не выдаст Тома. Экипаж выехал за город и покатил по дороге среди лугов. Справа лежала россыпь аккуратных домиков, слева – гребни березовых рощ. Чем дальше они уезжали, тем свежее становился воздух, тем ярче в нем были холодные нотки болотных трав и тем сильнее кусали комары. Бургомистр хлопнул ладонью по щеке, дернул головой и растер комара в пальцах, и Шеридану показалось, что Фенвин готов его сожрать, как и положено лягушке. – Воды тут много, – с важным видом произнес бургомистр. Держался он как истинный хозяин и владыка, любил то, чем владел, и готов был хвастаться. – Ручьи, реки, речушки. Деревеньки на берегах, конечно, заливает по весне, ну да мы к этому готовы. Народ переселяем в пункты временного размещения, помогаем и деньгами, и руками. Торф-батюшка все Заболотье кормит! Он сделал паузу и добавил глухо, почти неразличимо: – А Лиру на берегу Лохнабранна нашли. Самое крупное озеро. Гвендолин горестно вздохнула, погладила бургомистра по руке. Тот вздохнул, провел ладонью по лицу и сказал: – Я так думаю, у мрази сообщники есть. Вручную покойниц с места на место не потаскаешь. И к Лохнабранну он не пешком пришел. Над головами пролетел аист. На перекрестке экипаж разминулся с повозкой: аккуратно выставленные бидоны с молоком были украшены рисунком смеющейся коровы, возница поклонился экипажу бургомистра. Фенвин кивнул куда-то в сторону и сказал: – А вон храм Господа-на-Болотах. Историческая реликвия. Покойная Диллар там возилась, да так и не закончила статью. Белостенный и легкий, храм был похож на тонкую руку, протянутую от земли к небу. Ударил колокол, серебряный звон поплыл над землей, как безмолвная песня души. – Надо будет посмотреть ее записи, – сказала Гвендолин. – Вдруг она сама вела расследование? – Уже смотрели, – подал голос Синклер. Его лошадка выглядела усталой. – Ничего, исключительно культурные заметки. И все только о местах, а не о людях. К Лохнабранну они добрались через четверть часа. Насыщенно-синяя гладь расстелилась до горизонта, от воды веяло древним спокойствием. Лохнабранн казался живым: он столько увидел и узнал, что решил вечно хранить молчание, но Шеридан чувствовал его взгляд, заинтересованный, пронизывающий. – Там дальше тропы для туристов, – сказал бургомистр, выходя из экипажа. Лошади вздохнули с облегчением. – Все для народа сделано, сюда со всего Заболотья едут отдыхать. Вон лодочная станция, можно кататься. А Лира… Он остановился, провел ладонью по лбу. – Лира вон там лежала, под деревьями, где мостки. Рыбаки пришли на щуку и увидели ее. Синклер двинулся к мосткам. Сейчас там никого не было – ветер трепал ярко-желтые ленты, натянутые у места преступления. Пожалуй, рыбаки станут рассказывать, что там водятся привидения. Кем еще стать деве, убитой у озера? Конечно, привидением или русалкой. Свежий летний день будто померк. Гвендолин быстрым шагом двинулась к мосткам, на ходу открывая зеркало, и Шеридан невольно залюбовался ею. Молчаливая, уравновешенная, как и положено барышне из приличной семьи, она словно выбиралась из кокона, который свили вокруг нее обязательства, приличия и долг, и наконец-то шла той дорогой приключений, которая всегда манила ее. – То есть, вот так в зеркале и увидите? – поинтересовался бургомистр и не договорил: заклинание Явленной истины скользнуло по стеклу, и Шеридан увидел бусинку женского соска. Гвендолин качнулась, сжала зеркало обеими руками. Шеридан поддержал ее, не давая упасть и надеясь, что она не прикажет держать руки при себе. Отражение сместилось и задрожало: мелькнуло белое девичье тело, распростертое на мостках, и Шеридан понял – это убийца выпрямился, они сейчас видят мир его глазами. Он замер, словно неловкое движение или вздох могли оборвать картинку в зеркале. Убийца стоял рядом с девичьим телом, наслаждался дождливым утром, свежим и чистым. Потом все снова пришло в движение. Убийца опустился на корточки и склонился над водой. Откинул капюшон с головы, и Шеридан увидел в отражении свое лицо .