Глава 16

Он не смог бы изумить меня сильнее. Невольно раздумывая о причинах его отвратительной выходки, я перебрала множество вариантов, но ни один из них не соответствовал тому, что услышала от Сотникова.

Особенно после рассказа главреда и думать не могла о нем иначе, как об успешном, преуспевающем бизнесмене, которому неведомы проблемы простых людей. Да и в самом деле, о каких проблемах может идти речь, если ты способен позволить себе купить абсолютно все? И всех, в большинстве случаев. Но выходит, некоторые вещи неподвластны даже владельцу баснословного состояния?

— Что с ним? — я отступила, позволяя мужчине пройти в комнату и закрыть дверь. Теперь нам все-таки придется поговорить. Как бы сильна ни была моя обида, я выслушаю. Хотя бы ради ребенка, который точно не виноват в поведении собственного отца. И хотя белокурый мальчик с доверчивыми глазенками был для меня абсолютно чужим, я не могла проигнорировать слова о том, что у него что-то серьезное со здоровьем.

— Порок сердца, — Сотников сделал глубокий вдох, выдавая собственное смятение. Этот разговор давался ему явно непросто. — Он пережил уже несколько операций, и какое-то время назад врачи давали вполне благоприятные прогнозы. А потом выявили новую патологию. Без хирургического вмешательства… есть всего несколько месяцев…

Я поежилась, несмотря на то что ветер, дергающий ставни и проникающий в комнату через приоткрытое окно, был довольно теплым. Собственные переживания отошли на второй план и стали казаться какими-то несерьезными. В самом деле, что значит разбитый телефон и пережитый скандал по сравнению с тем, о чем поведал мне мужчина? Он говорил медленно, тщательно выбирая слова, то ли скрывая собственное волнение, то ли не желая грузить меня излишними подробностями.

— Дело не в деньгах, да? — осторожно уточнила я. — Ты ведь в состоянии оплатить любую операцию…

Мы ни разу еще не говорили о том, кто он такой. Не упоминали его поистине безграничных возможностей. Здесь, в Зипунах, Сотников явно выступал в какой-то другой роли, не позволяя местным жителям выведать подробности своей биографии. Но я-то уже все знала, и не имело смысла ходить вокруг да около.

Мужчина невесело хмыкнул в ответ. Тема ему явно не нравилась, но не я ее подняла.

— Глупо было рассчитывать, что никто ни о чем не узнает. Хотя за все месяцы, что мы провели здесь, удавалось сохранить все в тайне, — бросил он куда-то в сторону, будто даже не мне. А потом поднял глаза и кивнул.

— Не в деньгах. Должно пройти время, чтобы организм адаптировался. Я не смогу повторить это медицинскими терминами, — мужчина развел руками. — Проще говоря, одну за другой делать операции нельзя. Нужно выждать. А еще нужно, чтобы в этот период с ним ничего не случилось. Никаких стрессов, переживаний, волнений. Это все смертельно опасно.

Он обошел меня и встал у окна, устремляя взгляд куда-то вдаль.

— Тогда почему вы здесь? Не в клинике, где всегда рядом первоклассные специалисты. И не дома, в родных и привычных для него условиях.

Я остановилась рядом. Несмотря на свою собственную боль, хотелось как-то помочь ему. Ободрить, поддержать. Если бы еще только знала, как.

— Я должен был увезти его подальше от матери, — Сотников бросил на меня тяжелый взгляд.

— Не понимаю, — это на самом деле звучало до такой степени ненормально, что просто не укладывалось голове. — Ты говоришь про мать Вани? Про твою…

Проглотила последнее слово, так не к месту вспоминая то, что было между нами. Тесные объятья и терзающие меня губы. Пьяное, неповторимое счастье, о котором сейчас я и вспоминать не имела права.

— Да, про мою жену, — его лицо исказила гримаса отвращения. — Я женат, Оксана. Это долгая и некрасивая история, и сейчас я не очень готов делиться подробностями.

— Конечно, — я отвела глаза, пряча непрошенные слезы, снова подступившие слишком близко. — Ты не обязан что-то объяснять.

Он тронул мое плечо простым, едва ощутимым касанием. В нем не было ни нежности, ни даже намека на тепло, и я вряд ли могла бы объяснить, что оно вообще означало. Но сердце все равно отреагировало, забившись с удвоенной силой.

— Посмотри на меня, пожалуйста, — тихо попросил мужчина. И когда я, ругая себя за податливость, повернулась к нему, проговорил: — Должен, потому что позволил себе слишком много. И сделал тебе больно. Продолжаю делать, потому что прекрасно понимаю, о чем ты думаешь сейчас. Каким подонком считаешь меня. Но это была не игра… то, что произошло между нами.

— Влад, я не понимаю, — впервые с момента нашей ссоры я осмелилась назвать его по имени. И хотя не забыла об ужасной выходке у реки, и обида не исчезла никуда, все равно было в этом что-то особенное сейчас, как будто делающее ближе. — Почему Зипуны? Ты же мог увезти сына в самый дальний конец света. На какой-нибудь частный экзотический остров. Там и в помине нет журналистов, да и никто другой не смог бы вам помешать.

— Ване нельзя летать, — отозвался он. — Даже в машине врачи не советуют проводить слишком много времени. Я выбирал самое ближайшее место, где мы могли бы быть в безопасности.

Конечно, как я сама не подумала об этом? Но не успела кивнуть, как мужчина продолжил:

— А еще… связи есть не только у меня, Оксан. Журналисты — не самое большое зло.

— А что… самое? — шепотом уточнила, понимая, что боюсь услышать ответ. Каждая новая фраза делала все только еще сложнее и запутаннее.

— Ванина мать, — мрачно пояснил Сотников. — Она из тех людей, которые считают, что весь мир должен вращаться вокруг них. И сын для нее — только одно из средств достижения целей.

— Что ты имеешь в виду? Каких целей? Это же ребенок…

Он печально посмотрел на меня.

— Вот именно, ребенок. И знаешь, его болезнь хорошо поднимает имидж. Тебя начинают жалеть. Если приправить поступки смесью страданий… ты становишься особенным человеком. Проще заключить любую сделку, договориться, о чем угодно.

— Ты шутишь сейчас? — его слова звучали дико, если не сказать больше. Как такое вообще может быть?

— Хотел бы я шутить… — вздохнул мужчина и на его лице появилась злая улыбка. — Как многого ты не знаешь… Это самый лучший пиар, который только можно представить.

— Ты сейчас о своей жене? — это никак не укладывалось у меня в голове.

Сотников мрачно кивнул.

— Я долго не понимал. Одно дело — проблемы между нами, а совсем другое — отношение к ребенку. Я часто бывал в разъездах. Иногда неделями не появлялся дома. Казалось, что надежней материнских рук для Вани не может быть ничего. Тем более он так любит ее. Даже теперь… — помолчал, будто собираясь с мыслями. — Однажды вернулся, ночью, а дома никого нет. Она забрала сына с собой, на какой-то прием. В толпу взрослых, пьяных людей, которым не было до него никакого дела. Ваня уснул прямо в детской комнате, на полу среди игрушек. Она даже не удосужилась воспользоваться предложением сотрудников ресторана уложить его в приватной зоне.

— Но почему?! Это же ее сын. Разве мать может игнорировать его состояние? — казалось, что все это происходит не по-настоящему. Я смотрю какой-то некачественный фильм, где сценарист что-то напутал, потому что слишком нелепо и неправильно все выглядит.

— Выходит, что может. Она быстро поняла, что этим состоянием можно манипулировать. Выставляя перед собой больного сына, можно с легкостью подписать сделку с очередным инвестором. Всех умиляет страдающий мальчик, которого привели на переговоры. Это ведь от большой любви, чтобы с ним не расставаться. Сразу все дела делаются быстрее! — Влад выругался. — А еще его выгодно использовать в рекламе. Так легко помогать чужим детям в фонде, если твой собственный на грани. К тебе сразу намного больше доверия. И любые слова и обещания кажутся более убедительными. Ну а если не выживет… — его голос зазвенел плохо скрываемой яростью, — что же… мы ведь еще молоды. Можем родить другого.

Я молчала, шокированная услышанным. Даже за те несколько минут, что общалась с Ваней, поняла, какой он милый и светлый ребенок. И весть о его болезни причина мне реальную боль. Но разве могла не думать так же родная мать? Та, что носила его под сердцем.

— Знаю, что сразу приходит в голову, — снова заговорил Влад. — Почему я, со своими возможностями и связями не лишил ее родительских прав. Потому и сказал, что связи есть не только у меня. Он нужен ей, именно такой, больной и умирающий. И единственный способ это решить — обратиться в суд. Но тогда нам обеспечена долгая тяжба. Скандалы, выяснение отношений, бесконечные разбирательства. И много-много шума вокруг всего этого. И вряд ли бы у меня получилось оставить Ваню в неведении. Сейчас он просто думает, что мама уехала, по делам. После операции, когда я буду уверен, что его жизни ничего не грозит, займусь всем остальным. А сейчас у меня просто не было иного выхода, кроме как увезти его и спрятать.

Это все по-прежнему напоминало какую-то фантасмагорию. Но и не верить ему я не могла: такими вещами человек вряд ли стал бы шутить.

— Скажи, — попросила осторожно. — Как вышло, что о Ване нет нигде никаких упоминаний? Только скудные сведения о тебе, о жене. Почти ничего о ваших отношениях. А о ребенке — и вовсе.

— Деньги многое решают, — хмыкнул мужчина. — Я плачу людям, которые следят, чтобы никакая информация не просочилась в сеть. А моя жена это терпит. Пока не дошло до развода.

— Прости, — я покачала головой, понимая теперь, чем обусловлена такая ненависть к журналистам. — Я не знала. Сначала вообще не знала, кто ты такой, а потом и подумать не могла, что у тебя есть сын. Встретила у реки милого ребенка и подумала, что его снимки хорошо бы смотрелись в нашем журнале.

— Это ты прости, — остановил мои объяснения Влад. — Я повел себя безобразно. Не разобрался, не попытался что-то объяснить тебе. Словно какая-то пелена упала на глаза, испугался до чертиков. Я ведь дни считаю до операции, когда весь этот кошмар останется позади.

Я кивнула.

— Не извиняйся. Мы оба слишком долго молчали, вот и пришлось пожинать плоды недосказанности.

Сотников как-то странно взглянул на меня, а потом прошел к двери, у которой оставил пакет, и достал оттуда белую коробочку.

— Твоей модели нигде не было, я попросил купить немного другую. Надеюсь, что подойдет.

Я уставилась на упаковку в его руках, только теперь понимая, что он принес новый телефон.

— Не надо было! — внутри что-то заныло, возмущаясь происходящим. Это все выглядело очень неправильным.

— Не отказывайся, пожалуйста. Твой безнадежно испорчен, а я прекрасно знаю, что такое телефон для журналиста. Там восстановлены все данные, все контакты, которые у были. Все записи и снимки. Кроме последнего. Прости. Дело в том, что я не доверяю тебе. Просто слишком хорошо знаю, как легко утекает информация, даже если мы изо всех сил пытаемся ее скрыть. А я должен обезопасить Ваню. Он — самое дорогое, что есть в моей жизни. Я умру за него. И убью, если будет нужно.