Глава 10

Камера, куда её поместили, камерой вовсе не была. Напротив, всё дышало уютом: лоскутное покрывало на кровати, коллекция фигурок на подоконнике, трехмерная штора со стереоэффектом, идущая настоящими волнами, и, казалось, готовая брызнуть в лицо пеной. Ящики для одежды были небрежно прикреплены к стенам и потолку в произвольном порядке, кренясь во все стороны, письменный стол вообще висел в воздухе на невесомых титановых нитях, а вместо люстры над окном качался мобиль из тринадцати хрупких статуэток слоновой кости, символизирующих зодиакальные созвездия. Явно ручная работа, и не очень умелая. Зато на каждой статуэтке, заметила Таисса, не сдержав невольной кривой улыбки, была выточена то граната, то снайперская винтовка, то даже базука. И, совершенно неожиданно, справа от окна, под невесомым стеклом висел необыкновенно завораживающий женский портрет.

Только электронная капельница слева от кровати портила вид.

Таисса несколько секунд смотрела на неё, моргая.

– Ну естественно, – наконец сказала она. – Следящие камеры может обмануть кто угодно, а отряжать полдюжины Тёмных ради моей охраны никто не станет. Значит, меня будут держать под препаратами. Так?

Её лишь смутно удивляло, что она ещё не лежит в силовом коконе, обмотанная плёнкой датчиков. Майлз Лютер, похоже, решил исполнить просьбу сына.

– Много болтаешь, – скучным тоном сказал один из конвоиров. – Ложись и вытягивай руку.

Таисса пожала плечами. Сопротивляться всё равно было бесполезно.

– Если я напомню вам, что я тоже Тёмная, вы… – Она резко обернулась к сопровождавшим её Тёмным. – Нет, чушь, на меня и мою семью вам плевать: вам успели промыть мозги. Хорошо. Но вы знаете, что Лютер отправил совсем юную девчонку брать заложников в торговом центре? Что он сделает подобное снова и снова?

Она тяжело дышала.

– Вам ведь тоже не сорок, – выдохнула она, глядя в совсем юные лица. – Вы не умудрённые жизнью Тёмные, вы такие же подростки, как и я. И вас так же легко обмануть и предать, как Вернон Лютер предал меня.

Тёмные переглянулись.

– Ну конечно, – фыркнул один из конвоиров. – Мы перейдём на твою сторону, освободим тебя, поднимем восстание, и ты поведёшь нас к победе. Всю жизнь мечтали. Тебе закатать рукав или сама справишься?

– Мой отец… – начала она.

Тёмный ударил её по губам. Безо всякой злобы, легко, но Таисса ощутила, как по подбородку потекла кровь.

– Все, кто пресмыкается перед Светлыми, – чётко сказал он, – трусы, которых мы сметём с дороги. Твой отец проиграл войну, и Светлые делают с нашими братьями, что им вздумается. Майлз единственный, кто может и хочет это изменить.

– Попутно убив половину своих сторонников.

От второго удара Таисса уклонилась. Но избежать двух пар рук, тащащих её к кровати, она не могла. Да и не было смысла.

Мельком она бросила взгляд в окно, но то, как и в спальне Лютера, было защищено силовым полем. Впрочем, её всё равно догнали бы.

– Передайте Лютеру, – прошипела она, когда её бросили на кровать, – что это ещё не конец.

– Которому? – усмехнулся один из Тёмных, вставляя иглу ей в вену.

– Любому.

Таисса не помнила, как потеряла сознание. Просто мобиль закружился над головой, а потом в лицо ударил солнечный свет.

Сколько прошло времени? День, два, несколько часов?

Таисса чуть шевельнулась и немедленно пожалела об этом: на неё тут же набросилась боль, наплывая волнами. Зверски ныли руки, особенно почему-то левая. Из вены больше не торчала игла капельницы, но от обычных инъекций такой агонии быть просто не могло.

Кто-то снял с неё мокрую одежду и уложил под одеяло: на ней была мягкая ночная рубашка, спускающаяся до щиколоток. Кроме рук, у неё ничего не болело, даже голова: препарат, отключивший её, был мягким, без побочных эффектов. Но левая рука от локтя до запястья горела таким огнём, словно её резали без анестезии всю ночь.

Таисса приподнялась и охнула от боли. Но теперь она могла рассмотреть свои руки. С виду практически невредимые, не считая двух широких алых полос, под которыми было не разглядеть ни шрамов, ни порезов, если они и были.

Таисса похолодела, увидев эти полосы. Алые следы, врезающиеся в кожу, были знакомы даже ей: слишком часто она видела их на видео. В последний раз – на записи, где Светлые допрашивали её отца перед капитуляцией.

Фиксирующее кресло, способное закрепить на месте и Светлого, и Тёмную. Зажимы блокирующей системы, готовые и удержать, и оглушить, и вызвать страшные спазмы. Даже, как смутно припомнила Таисса, остановить сердце.

Отличное приспособление для пыток – или агрессивных допросов, как их называли Светлые. Подобные допросы длились часами, днями: допрашиваемому промывали кровь, чтобы исключить любой обман нейросканера, вкалывали препараты, направляли в лицо невыносимый свет, угрожали ему и его близким, повторяли одни и те же вопросы, лишая его воли и уверенности, чтобы он сам признался даже в том, о чём его не спрашивали. Не говоря уже об элементарном насилии, от банальных избиений до изощрённой вивисекции, от которой отшатывались Светлые со своим фальшивым гуманизмом, но которой не пренебрегали Тёмные.

Таисса всё это знала. Но этой ночью ей никто не задал ни единого вопроса. И вряд ли её пытали, пока она лежала без сознания: адски болели лишь руки, сама она была цела. Кажется.

Тогда зачем её вообще могли усадить в это кресло?

Секунду спустя в комнату вошли конвоиры. И с ними – та самая кореянка, что извлекла имплант из её виска.

В руках у одного из конвоиров был поднос с завтраком, который он поставил на висящий стол. От подноса аппетитно пахло жюльеном с трюфелями, апельсином и лососем на гриле, а возле омлета веером лежали кусочки сыра.

Таисса внезапно осознала, как она была голодна – и как долго не ела подобной еды. Светлые не баловали её деликатесами.

– Должно быть, ты была хороша этой ночью, – небрежно сказал – Раз уж Лютер так тебя балует.

– Сколько я лежала под капельницей? – хрипло сказала Таисса.

– Полтора дня, – насмешливо сказал один из конвоиров. – Пока Вернон тобой не заинтересовался.

– Что значит «заинтересовался»?

– Лежи, – коротко сказала кореянка, взяв её за руку. Таисса снова охнула. По виску покатились капли пота.

– Перебрал с зажимами и перекрыл кровоток, – наконец вынесла вердикт кореянка. – Заживёт.

Таисса переводила непонимающий взгляд с конвоиров на кореянку. Женщина отвела глаза.

– Поешь, – посоветовала она. – Сходи в душ, вымойся. Потом лежи и молчи. Будет легче, если ты будешь лежать и молчать.

Она повернулась, и конвоиры мгновенно расступились перед ней. Кажется, её здесь уважали, пусть она и была всего лишь человеком.

Таисса взглянула на конвоиров. Она вполне могла бы назвать их детьми: младшему было от силы лет четырнадцать. Майлз Лютер отлично пользовался тем, что практически все оставшиеся Тёмные были младше восемнадцати: запудрить мозги этим мальчишкам не составляло никакого труда.

Один из Тёмных задумчиво скосил голову, разглядывая Таиссу.

– А я понимаю Вернона, – сказал он. – Всю ночь развлекаешься, как хочешь, и даже слова поперёк не услышишь. Ни хныканья, ни ногтей, ни коленкой в пах. Я бы, пожалуй, и сам попробовал.

– Попробуй, если хочешь башкой на камни, – хмыкнул второй. – Ищи себе другую игрушку. Вон к девочкам в западном крыле ночью сходи.

– Голову оторвут. Их-то снотворным не накачали.

Холодная ярость наполнила Таиссу.

Она не хотела в это верить. Она отказывалась в это верить. Вернон не мог…

Шёлковые простыни. Вернон хотел пригласить её на ужин. Наверняка с шампанским, свечами, медленным танцем под звёздами – или под дождём, когда рубашка облепила бы его тело, а она прижалась бы к его груди и ловила языком капли.

Наяву не оказалось никакой романтики. Только боль от фиксаторов.

Ей отказывал разум. Отказывало воображение. Едва она пыталась представить, что Вернон делал с ней ночью, как перед взором возникала лишь темнота.

Возможно, она всю жизнь слишком хорошо думала о Тёмных. Что было нетрудно, когда перед глазами был лишь отец, а от его друзей она видела только добро.

Башня из слоновой кости осыпалась.

Её начало трясти.

Конвоиры глядели на неё с понимающими усмешками, и она больно закусила губу, чтобы не разрыдаться.

Нет. Нет. Этого не было. Не могло быть. Он обещал её защитить.

Из последних сил она схватилась за соломинку. Если бы этой ночью кто-то и впрямь сотворил бы над ней насилие, были бы следы. Ей было бы больно, она бы наверняка почувствовала хоть что-то, проснувшись: подобное невозможно было скрыть.

Но современная медицина творит чудеса. Местное обезболивающее, например. Вот только следы от фиксирующего кресла они скрыть не смогли.

Действительно: вдруг она пришла бы в себя во время надругательств. Её отец после многочасовых пыток разбил кресло за доли секунды, в конце концов. Вряд ли Вернон не представлял, на что она была способна.

Таисса очень задумчиво посмотрела на одного конвоира, потом на второго. Её тошнило, от запаха завтрака её чуть не выворачивало наизнанку, щеки горели, всё тело начинало дрожать, и больше всего ей хотелось умереть тут же, на месте.

Но она была Тёмной, и она никогда не позволила бы себе слабости.

– Он же вас убьёт, – спокойно сказала она. – Обоих. За один этот трёп. Вдруг я узнала что-то, чего не должна была знать? Этот факт не приходил вам в голову?

Один из конвоиров вдруг грязно выругался. Другой тронул его за плечо и, бросив косой взгляд на Таиссу, увлёк товарища за собой к выходу.

А она и впрямь могла не узнать. Если бы не следы от фиксаторов, Таисса вообще бы не догадалась, что её, бесчувственную, выносили из спальни, пока она валялась без сознания. Тем более Вернон. Тем более с такими целями. Но, разумеется, его видели с ней на руках, пока он нёс её по коридорам замка, и, конечно же, он не стал скрывать цели своих ночных прогулок. Зачем? Он был хозяином в этом замке и мог творить всё, что ему заблагорассудится.

Вернон вполне был в состоянии сделать так, чтобы эта ночь не стала предметом сплетен. Он мог сделать для неё хотя бы это.

Но не захотел.

Оставшись одна, Таисса поднялась и кое-как доползла до отделанной белоснежным мрамором туалетной комнаты. Быстро, смотря только перед собой, привела себя в порядок, почистила зубы, встала под душ – и остановилась.

Вряд ли ей чего-то хотелось ещё меньше, чем поглядеться в зеркало.

Но она спокойно повернула голову.

Таисса сама не знала, что думала там увидеть. Ссадины, кровоподтёки, укусы, следы воображаемой борьбы?

Она не увидела ничего.

Лишь бледную и чистую кожу, по которой стекали струи горячей воды.

Впрочем, а что она вообще могла там разглядеть? Зная, что никаких следов сопротивления не было и не могло быть?

Неважно. Никакой осмотр не даст ей уверенности. Только видеозапись с места преступления, но Таиссу передёргивало при одной мысли об этом. О том, что подобная запись вообще могла существовать.

Могла. И, скорее всего, существовала.

Давно было пора понять, что в этом мире возможно было всё.

Вернувшись, Таисса легла на кровать и откинулась на подушки.

А ведь это была комната Вернона. Возможно, он жил здесь в самом раннем детстве. Собирал фигурки злодеев, вырезал из кости игрушечную базуку. Вот только Вернон давно уже не был ребёнком.

Тёмные взрослеют быстро. Особенно когда твой отец – Майлз Лютер.

Зачем он принёс её сюда этим утром? Ему должно было быть противно, что после всего, что он творил с ней всю ночь, она спит в его постели: к жертвам обычно испытывают лишь брезгливость. Живой игрушке место где-нибудь в подвале в цепях, если уж её нельзя оставить в тисках кресла до следующей ночи. Вдруг фиксаторы понадобятся для кого-то ещё?

Таисса поняла, что сейчас заплачет. И будет плакать, пока не остановится сердце.

Улететь она не могла. Не могла даже попытаться: острая боль в левой руке приковывала её к кровати. Она была способна сделать несколько шагов по комнате, и только. Ей помог бы стимулятор, но просить его у тюремщиков, разумеется, было бесполезно.

У неё не было сил драться. Не было сил убивать. А смотреть им в глаза, плакать и просить о милосердии было бы слишком унизительно.

Думать и вспоминать было слишком больно.

Поэтому Таисса, сжав зубы, вытянула правую руку и воткнула иглу капельницы со снотворным себе в вену.

У неё получилось только с четвёртого раза.