Глава 18
Теона
Всю следующую неделю я нахожусь в состоянии стресса. Мне больно, я рыдаю двадцать четыре на семь и абсолютно не знаю, что делать дальше. Погода словно считывает мое состояние. Вот уже который день за окном льют дожди, а ураганный ветер ломает ветви деревьев.
Я живу у родителей, ехать к себе сейчас не вариант, я чисто физически не могу быть одна. Одиночество меня убивает – делает слабее. А дома, дома становится немного легче. Мама приносит чай с травами, убаюкивает меня, как маленькую девочку, и ни о чем не спрашивает, ждет, что я дойду до этого сама. Расскажу все, что чувствую.
К субботе я потихоньку прихожу в себя, успокаиваюсь, окончательно внушая своим расшатанным нервам и сознанию, что так будет правильнее. Наши отношения всегда были обречены. Тогда почему же так больно? Этот вопрос стал для меня спутником, с ним я засыпаю, с ним же просыпаюсь.
Смотрю на свое отражение в зеркале, и эта картинка совсем не радует. Нужно замазать синяки, да и вообще немного взбодрить, освежить свой внешний вид. Холодный душ будет только на руку. И на голове не мешало бы сделать укладку. А еще платье – яркое, броское, такое, чтобы прохожие сворачивали шею.
– Теона… – мамин рот приоткрывается буквой «о», а глаза явно пестрят удивлением.
Я спускаюсь в гостиную, громко цокая каблуками, и крепко сжимаю ключи от машины в кулак.
– Я гулять. Вернусь поздно или останусь у себя, – улыбаюсь и целую родительницу в щеку. Хочу показать, что спокойна, холодна и хочу веселиться.
Веселиться я действительно хочу. Поэтому еду в магазин – набираю два пакета разнообразной еды и пару бутылок текилы, чтобы нагрянуть к Эммке. Она открывает мне сразу, как только я нажимаю кнопку звонка. Палит по камерам. В лифте ставлю пакеты из крафтовой бумаги на пол, не могу больше держать все это тяжеленное богатство в руках.
– Я к тебе с презентом, – всучаю Эмме бутылку текилы и скидываю туфли сразу, как только переступаю порог.
– Что за повод?
– Новая жизнь, – шагаю на кухню.
– Ого.
– Лешенька свалил. Кажется, теперь навсегда.
– И ты не собираешься найти его и выколотить всю дурь?
– Вот еще пару дней назад, – выковыриваю помидоры из подложки, обернутой полиэтиленом, – собиралась. А сегодня проснулась и поняла, что мне это совершенно не нужно. Ты с лимоном?
– Да, сейчас порежу.
Эмма достает нож, доску и делит желтый цитрус на дольки.
Спустя двадцать минут мы гнездимся в просторной гостиной. Подгибаю под себя ноги, усевшись на массивный мягкий диван цвета лаванды. Смотрю на него, и хочется приобрести в свою квартиру точно такой же.
– Ну, – Эмма поднимает стопочку, – за новую, счастливую жизнь.
– За нее, – слизываю соль с кожи на своей руке.
Мы чокаемся, выпивая алкоголь из длинных узких стопочек до дна. Горькая жидкость скатывается по горлу. Этот вкус хочется зажевать лимоном, что мы и делаем почти одновременно.
– Слушай, у меня на примете есть отличный парень. То, что тебе нужно.
– Мне? – прикладываю ладонь к груди и смотрю на подругу с явной усмешкой.
Вот только отличных парней мне сейчас и не хватало.
– Нет, серьезно. Тим красавчик. К тому же хваткий. Банкир.
– Я за него очень рада.
– Ну ясно.
– Что тебе ясно? – закидываю ногу на ногу, ощущая на себе пристальный взгляд Эммы. Она уже придумала свою историю моих отношений и как будто точно знает, что я сейчас чувствую. Всегда проще вещать о других с собственной колокольни. Чужая боль всегда кажется не такой уж и сильной.
– Ты все еще по нему страдаешь.
– И это нормально. Прошло от силы десять дней.
– Не спорю. Но знаю, что в такой ситуации нужно отвлечься. Может, съездим в клуб? Киснуть дома – такое себе занятие.
– Ну, терять уже нечего…
– Тогда с тебя макияж.
– Без проблем.
Хлопаю в ладоши и с энтузиазмом шагаю за Эммой. На сборы уходит максимум час, еще полчаса мы ждем такси и допиваем вторую бутылку текилы. В машину я падаю. Уже точно не сажусь. Впервые за эту неделю мне весело, а еще абсолютно плевать на происходящее. Мне нет никакого дела до собственных страданий и того, какой Кирсанов козел. Я оценила его жертвенность и упертую самостоятельность, но вспоминать о нем не желаю. Он поступил подло, хотя бы потому, что не сказал мне все в лицо, не поставил в известность. Передал через папу. Отказался от помощи, как всегда решив, что справится сам. Он в очередной раз выбрал свое эго. Вот и все. К сожалению, такие люди бывают. Им важно чувствовать себя сверхсамостоятельными. Приходить ко всему без единой капли помощи. Вот и карты ему в руки. Я переболела. Пережила этот отрезок своей жизни и вдоволь настрадалась.
– Эмм, я в туалет, –усиленно стараясь перекричать музыку.
Касаюсь ее плеча и шагаю к лестницам. Мне вниз, именно так говорит указатель. Туфли разъезжаются на скользком кафеле, и я едва успеваю ухватиться за край белой раковины. Упираюсь в нее ладонями и глубоко дышу. Меня мутит, пространство закручивается волчком, и все, что я сейчас хочу, – прилечь.
Открываю воду и тщательно намыливаю ладони. Растираю их под холодной водой и вытираю салфетками. Нет, мне точно пора домой. Прижимаюсь затылком к стене и прикрываю глаза.
Я не сразу вслушиваюсь в разговор девчонок стоящих рядом со мной. Думаю о своём, но как-то не заметно для себя, улавливаю их диалог.
– И он вернулся?
– Вернулся. Метод действенный, говоришь, что залетела, и…
– А когда вскроется?
– А когда вскроется? У тебя будет достаточно времени залететь по-настоящему.
– Не знаю, звучит подло…
– Нет, ну вот ты мужика вернуть хочешь?
– Хочу.
– Тогда звони.
Голоса стихают. Открываю глаза и вижу лишь две удаляющиеся спины.
Беременность. Он вернется. Я могу…могу. Пальцы сами выуживают из сумки мобильный. Я не думаю. Сразу набираю Леше сообщение, а после дублирую его во все социальные сети. Надеюсь, хоть где-нибудь он прочтет мое незамысловатое послание: «Я беременна».
***
Открываю глаза примерно в полдень. Надо мной навесной потолок Эммкиной квартиры и полный провал памяти внутри меня самой.
Свет сегодня кажется ярче обычного, а звуки – громче. Скидываю ноги на пол и стараюсь встать, выпрямить свое затекшее тело как можно медленнее. Поправляю подол узкого и, честно говоря, до неприличия короткого платья. В кухне слышится музыка. Негромкая, я бы даже сказала, успокаивающая. Иду на звук. В горле сухо, словно я наелась песка. Но причина, конечно, в другом – пить нужно меньше.
– Эмм, – растираю лицо, а убрав ладони, вижу в подружке мое собственное отражение.
– Наконец-то ты проснулась, я тут бульончик из ресторана заказала. Будешь?
Отрицательно качаю головой. Внутри какое-то нехорошее предчувствие, будто я сделала что-то ужасное. Ладно, с этим разберусь потом, а пока мой организм требует горячего горького кофе и тишины. Запускаю кофемашину.
Пью неспешными, мелкими глотками, параллельно разговаривая с мамой. Сообщаю, что со мной все в порядке и никаких эксцессов этой ночью не произошло. Распрощавшись, оставляю чашку на балконе, где шел мой разговор, и укладываюсь рядом с Эммкой на диван. В состоянии тюленчиков мы пребываем до позднего вечера. На часах почти десять, а сна теперь ни в одном глазу. Да и какой тут сон? Мы весь день продрыхли.
Опомнившись и осознав, что день прошел впустую, подрываюсь с места.
– Ладно, я к себе поеду. И так у тебя сутки уже зависаю, – завязываю волосы в высокий хвост.
– Давай. Позвони, как доберешься.
– Конечно, – вдеваю ноги в туфли и выхожу в подъезд, предварительно захлопнув дверь.
В машине впервые за весь день достаю из сумочки телефон, который стоит на беззвучном режиме. Там куча пропущенных от Леши, а еще сообщения, от содержания которых мои брови ползут вверх. Наконец-то картинка срастается. Мучащее меня весь день предчувствие испаряется, потому что я нахожу источник.
Этого просто не может быть. Перечитываю свое сообщение в десятый раз и краснею. Щеки начинают пылать, а пальцы покалывает от волнения. Что было в моей голове, когда я это писала? Зачем?
Этот вопрос я задаю себе всю дорогу до дома. Кирсанов звонит еще пару раз, но я не решаюсь взять трубку. К тому же за рулем этого делать нельзя – молниеносно нахожу оправдание своей трусости.
В квартиру попадаю черной кошкой, крадусь и постоянно оглядываюсь. Мне кажется, что вот-вот мое вранье станет известно всем, и тогда начнется апокалипсис.
Как только закрываю дверь на ключ, иду в душ. Около часа стою под теплой водой и рыдаю. Глотаю свои слезы и ненавижу себя за эту слабость. Когда истерика заканчивается, первое, что я делаю, – это хватаюсь за телефон. Дрожащими пальцами открываю контакт Кирсанова и жму вызов. Но вместо ответа слышу голос робота.
– Черт! – швыряю мобильный на диван и обнимаю себя руками. Становится холодно. Капли воды на влажных плечах скатываются вниз, щекочут кожу.
Я должна успокоиться. Лечь спать, попытаться уснуть и вырваться из этого круга ада, в который сама себя и загнала. Но вместо этого всю ночь я ворочаюсь, а когда в семь утра в дверь раздается звонок, мое сердце улетает в пятки. Предчувствие чего-то необратимого повисает в воздухе, пропитывает его атмосферой безысходности.
Всовываю ноги в тапки с розовыми бомбошками и практически на цыпочках крадусь в прихожую. Прежде чем посмотреть в глазок, делаю глубокий вдох и подтягиваюсь к глазку, упираясь в дверь ладонями.
– Нет, – шепотом.
Резко сажусь на корточки, накрывая голову ладонями, а ключ в замке поворачивается. Отползаю в сторону и стараюсь выглядеть более смелой, чем есть на самом деле. Как я скажу ему, что соврала? На этих мыслях дверь распахивается и Леша переступает порог. Его глаза так быстро упираются в мои, что дышать становится нечем, абсолютно.
– Привет, – поджимаю губы.
– Почему ты не отвечаешь?
Видимо, сегодня он не готов растрачиваться на приветствия и милые подводки.
– Не слышала.
– Врешь.
Леша наступает, загоняет меня в угол и упирается ладонями в стену по обе от меня стороны.
– Ты что-то сделала?
– Что?
– Аборт? Поэтому игнорируешь?
– Нет-нет, – качаю головой и отнекиваюсь на автомате. Зачем? Кажется, сейчас я топлю себя еще больше. – Я бы так никогда не поступила.
– Я не должен был уезжать вот так. Просто обстоятельства…
Леша отступает, делает пару шагов к дивану, но не садится, упирается ладонями в спинку и смотрит. Смотрит на меня так внимательно, с долей сожаления. О чем он сожалеет? О том, что вернулся? Или о том, что уехал?
– Я сам виноват в том, что сейчас происходит. Влез в старые дела отца, еще полгода назад, хотел вернуть наш участок, копался в его прошлых делах и попал на деньги. Правда, сначала не учел масштабы, все казалось мне фарсом. Прости, что не сказал лично. В тот момент не мог, да и сейчас, наверное, не стоит, – переводит взгляд на мой живот, – нервы тебе ни к чему.
– Расскажи, я должна знать.
Так я думаю до того, как он начинает говорить.
– Вечером, после того как ты от меня уехала, Аська не вернулась домой. Мама места себе не находила, а я списал все на очередную тусовку. Идиот, – его голос стал жестким, а взгляд потерянным, – ее изнасиловали как урок о том, что я не должен лезть туда, куда не просят. Ее выкинули прямо у подъезда, показательно, из машины без номеров. Когда она пришла в себя, то назвала цифры. По телефону мне объяснили, что это сумма, которую я им должен. Должен за воздух. Мой отец действительно был связан с криминалом, – Леша кривит губы.
– Я…
– Все нормально, не плачь, – его пальцы стирают слезу с моей щеки, – я просто не хотел, чтобы с тобой произошло что-то плохое. Не хотел впутывать твоего отца… Просто уехал, потому что так правильно. Так лучше для всех. Я не уверен, что моя семья в безопасности здесь. А тебе небезопасно со мной. Но теперь, теперь я что-нибудь придумаю, поговорю с твоим отцом, ты будешь жить у них, а я прилетать сюда, как только смогу.
– Леш, я…
– Тей, – его руки прижимают меня к себе, – не надо. Ничего не говори, все будет хорошо. Верь мне.
– Я верю, – шепчу в ответ и чувствую себя настоящей дрянью. Сегодня я так и не смогла сказать ему правду.
Каждое его прикосновение делает лишь хуже. Я сутулюсь, опускаю голову и не поднимаю глаз. Мне стыдно, стыдно от собственной лжи.
Что будет, если я сознаюсь? Леша этого не простит, не после того, как рассказал о семье. Я же и подумать не могла, что все настолько плохо. Если я признаюсь сейчас, сделаю только хуже. Мне нужно забеременеть, по-настоящему. Сколько он пробудет здесь до того, как улетит? С собой не позовет. Он хочет меня уберечь, да и родители будут не в восторге, решись я поехать с ним. Насколько я понимаю, папа тоже знает всю эту трагедию.
У меня слишком мало времени. С этой мыслью я тяну к нему свои руки, обнимаю. Мне так нужна эта ласка, взаимность. Я утопаю в неге объятий и поцелуев. Схожу с ума от контрастов и хочу остановить время.
Леша рывком подтягивает меня к себе, укладывает на диван, наваливаясь сверху. Пульс зашкаливает. Развожу ноги шире, расстегивая ремень на его джинсах. Я хочу сразу, без долгих ласк и поцелуев.
***
Прошло две недели, но на тесте по-прежнему одна полоска. Завтра Леша улетает. Насколько? Ответить пока не может. Наверное, поэтому я сижу под дверью кабинета гинеколога и боюсь туда войти. А что, если я просто не могу иметь детей? Что, если моя ложь никогда не сможет преобразиться в правду?
Что я творю? Нужно все рассказать, но как? Как начинают такие разговоры? Милый, прости, я соврала. Наплевала на все те ужасы, что произошли в твоей жизни, и солгала о беременности?! Если я это скажу, он уйдет навсегда. Вычеркнет из своей жизни. А я… я не могу без него. Пробовала, отчаянно пыталась, но какой была моя жизнь последний год? Год без него. Серой, убогой. Я училась, пыталась работать, а внутри, внутри была пустота. Она сжирала меня и делает это до сих пор.
– Теона Богдановна, с вами все в порядке?
Милая высокая светловолосая женщина касается моего плеча, и я вздрагиваю. Поворачиваю голову, понимая, что врач сама вышла из кабинета, вышла за мной.
– Да. Простите, задумалась.
– Проходите, – она улыбается и пропускает меня вперед.
Набираю в легкие побольше воздуха и переступаю порог. Морозно. Здесь такой белый свет, он навеивает холод.
– Итак, рассказывайте…
– Я не могу забеременеть.
– Давно?
Краснею и отрицательно качаю головой. Таисия Сергеевна, врач, тепло улыбается и приглашает меня на осмотр. Запрокидываю голову в кресле и зажмуриваю глаза. Почему-то сейчас я уверена, что бесплодна.
– Вытирайтесь, одевайтесь, – протягивает салфетку.
Пока я копаюсь с джинсами, слышу, как женские пальцы отбивают на клавиатуре слова. Что она там печатает?
Сажусь в кресло напротив, крепко сжимая ручки сумки в кулаки.
– Не переживайте, ничего страшного нет. Вы полностью здоровы.
– Тогда почему…
– Так бывает. Просто нужно чуть больше времени.
Времени. Хочется закатить глаза. У меня его нет. Я либо признаюсь во лжи, либо беременею. И пока мой глупый мозг все еще выбирает второе.
Домой возвращаюсь без настроения. Сейчас у меня его нет абсолютно всегда. В квартире пусто, Леша говорил, что ему будет нужно отъехать по делам. Он никак не может продать свою квартиру, зачастую это сложно сделать с вторичным элитным жильем.
Сажусь на диван и включаю для фона телевизор. Подгибаю под себя ноги и просто не знаю, куда деть все эти страхи. Где набраться смелости, чтобы сказать правду?
Не представляю, сколько проходит времени, прежде чем Кирсанов появляется дома. Я слышу хлопок двери и непроизвольно дергаюсь. Сердце учащает свой ритм, а тело отказывается шевелиться. Когда Лешины руки касаются моих плеч, закрываю глаза и стараюсь улыбнуться. Я должна улыбаться.
– Ты чего такая напряженная?
– Что? – поворачиваюсь, растягивая губы в улыбке. – Нет, все нормально. Вот, была у врача.
– Да?
Леша садится рядом и кладет руку на мой живот. У него такой теплый взгляд, что хочется сгореть в аду.
– Ага, сказали… – моя пауза затягивается. Я решаю, что говорить дальше, правду или же ложь. – Все хорошо. Все протекает очень хорошо, – вру и прячу взгляд.
– Мне жаль, что приходится уезжать.
– Я могла бы улететь с тобой.
– Тей, мы уже обсуждали…
– Помню. Просто это странно – быть порознь, особенно в такой момент…
– Новая страна, команда… Мне нужно благоустроить маму, найти психолога сестре. Будь ты там, я все равно не смогу уделять тебе много времени. К тому же здесь тебе будет безопаснее. Твой отец…
– Я поняла, – не позволяю договорить.
Леша всегда был таким – жертвенным. Он вечно старался отгораживать меня от своей настоящей жизни и проблем. Да, иногда я настырно лезла на рожон, допытывалась до его чувств, но он упорно продолжал разделять наши с ним миры. Может быть, изначально нас погубило именно это?
Понимаю, что он хочет как лучше, но для меня все совсем наоборот. Я не вижу угрозы, прямой опасности, и именно поэтому творю всю эту фигню. Окажись я в шкуре его сестры, думала бы иначе. Бедная девочка.
– Давай что-нибудь посмотрим? – придвигаюсь ближе, прижимаясь щекой к его плечу.
– Давай. Что?
– Что-нибудь веселое, – опоясываю его туловище руками, приклеиваясь, как жвачка.
– Найдем.
Он улыбается, сегодня он постоянно улыбается. Выпутываюсь из объятий и иду на кухню. Нужно сделать чай и бутерброды. Я не хочу есть, но и говорить с ним – выше моих сил. Займу руки делом.
Остаток вечера проходит в милой, я бы сказала, запредельно нежной атмосфере. Фильм на прожекторе, поцелуй, секс. На долю секунды мне даже кажется, что все по-прежнему. Лишь кажется.
Утром я еду с ним в аэропорт. Постоянно держу за руку и убеждаю себя, что должна сознаться сейчас. Вот в эту минуту, когда объявляют посадку.
– Леш, я…
– Я люблю тебя, – он говорит первым, тянет на себя. Обнимает. Так крепко, что из глаз выступают слезы. Нет, конечно же, не от боли. Я подавлена, зла на себя и до чертиков расстроена из-за его отъезда.
– И я тебя, – шепчу сквозь слезы, отвечая на поцелуй, – знаешь, я же тоже смогу прилетать, – улыбаюсь.
– Сможешь, как только я все окончательно улажу.
– Да.
– Я постараюсь навестить вас, – касается моего живота, – как можно скорее.
Он целует меня в лоб, усмехается, проводит ладонью по плечу и медленно отступает. Машу ему вслед, стискивая зубы. Я не сказала. Снова.
***
– Ты так и не созналась? – Полина кидает на меня укоризненный взгляд по ту сторону экрана.
Переношу телефон на туалетный столик, прижимая заднюю крышку к зеркалу, и отрицательно качаю головой. Прошло два с половиной месяца, но я так и не сознавалась. За это время мы с Лешей виделись три раза, а дома на меня то и дело нападают с гиперопекой. Хочется съехать к себе на квартиру, но папа не позволяет. Наш последний разговор прошел на довольно строгой ноте.
– Нет.
– Ты же понимаешь, что скоро начнутся вопросы про живот.
– Я читала, что у многих его становится видно месяце на пятом.
– Допустим, но вы адски мало видитесь. И за все это время ты так и не смогла забеременеть.
– Я знаю, – шиплю в ответ. Почему-то сразу вспоминаю последнюю прочитанную мной статью, из которой следует, что в моем случае все завязано на психологии. Я здорова физически, но что-то в голове мешает зачатию. Выглядит антинаучно. А что, если это реально?
– Тогда расскажи правду, пока не поздно.
– Сейчас не время. Леша еще не до конца разобрался с проблемами, да и Ася в плохом состоянии, говорят, она до сих пор не пережила насилие.
– Что это значит?
– Ничего хорошего. Я просто добью его своей правдой о том, что никакого ребенка никогда не было. И все это моя тупая манипуляция…
– Здравствуйте, тетя Герда, – Полина сглатывает и нервно трет щеку.
Я же медленно оборачиваюсь к вошедшей маме. Она явно в шоке.
– Я стучала, – добавляет и, наверное, сама не знает, для чего.
– Тей, потом созвонимся, – Полька отрубает видеосвязь.
Что именно слышала мама? С какого момента она здесь?
– Теона, думаю, нам нужно серьезно поговорить, – она садится на кровать, заводит руки за спину, упираясь ладонями в мягкую поверхность.
– Не говори никому, – смотрю на нее во все глаза, – пожалуйста.
– Ты же понимаешь, что это не поможет?
– Знаю, но вдруг, вдруг что-то изменится или…
– Тея, ты взрослая девочка и должна быть ответственной за свои поступки.
– Мама, – подаюсь к ней, больше всего желаю, чтобы она обняла. Успокоила.
Мне так не хватало ее в этом вранье, не хватало ее советов, присутствия.
– Не плачь, – касается моей головы, – Леша прилетает в следующее воскресенье. Тебе нужно быть смелой и все ему рассказать.
– Но сейчас не время…
– Для таких вещей никогда не будет подходящего времени. Он тебя любит и поймет.
– Нет, – качаю головой, – не поймет. Он гордый, он никогда не простит. Никогда.
– Возможно, ему понадобится время все переварить…
– Может быть, сказать, что я потеряла ребенка? Сказать, что был выкидыш?
– Тея, – мамин голос холодеет, а я завываю еще громче, – разве ты сама потом сможешь жить с этим?
– Нет. Не смогу. Но и потерять его я тоже не могу. Мамочка, прости меня…
– Я-то за что?
– За то, что твоя дочь лживая и… и… – глотаю слезы и начинаю кашлять.
– Ну все, тише. Ти-ше. Давай я принесу тебе чай?
– Не надо. Просто посиди со мной, – выдыхаю, чувствуя мамины объятия.
Все время до Лешиного приезда я готовлюсь к тому, что расскажу ему правду. Продумываю каждое слово, но от этого нет толку. Как ни подай, три месяца вранья никуда не денутся. Никуда.
– Тея.
От его голоса я покрываюсь мурашками. От прикосновений становлюсь ватной. Мы стоим посреди гостиной, смотрим друг на друга, и впервые за все время наших с ним отношений я прихожу к выводу, что просто его недостойна.
Моя избалованность, инфантильность, стремление получать все и сразу – совершенная дикость для такого, как он. Теперь к этому списку добавилось еще и вранье.
– Леш, нам нужно поговорить.
– Хорошо. Я только попью воды и…
– Нет. Я давно хотела сказать, но боялась. Честно говоря, и сейчас боюсь.
– Тейка, ты о чем?
– Не перебивай, – кусаю нижнюю губу, – в общем, я… я не беременна.
– Что?
Леша смотрит на меня с насмешкой. Он еще не переварил суть сказанных мной слов и пребывает в моменте нашей встречи. В моменте радости. Но с каждой секундой улыбка гаснет.
– Ты… это выкидыш? Я…
Он протягивает мне соломинку, сам хочет за нее ухватиться. Не желает верить в то, какая я дрянь.
– Нет, – отрицательно качаю головой, – я никогда не была беременной, – говорю четко, отрывисто, так, чтобы не пойти на попятную.
– То есть ты врала мне… врала мне все это время?
На его лице нет эмоций. Он просто открывает рот, из которого вылетают слова.
– Я не хотела, это произошло случайно. Прости меня, я…
Леша делает шаг назад. Выпускает мои руки из своих ладоней.
– Леш, я…
– Я понял.
– Ты уйдешь?
– Я приглашен на ужин.
На этих словах Леша отворачивается и быстрым шагом идет на кухню. Смотрю ему вслед, а потом, потом плавлюсь на протяжении двух часов. Двух часов настоящего ада. В доме гости, и никто, кроме меня, Леши и мамы, не знает о моем вранье. Даже папа находится в неведении.
– Ты хочешь рассказать им? – сжимаю бокал с безалкогольным коктейлем крепче, поворачиваясь к сидящему рядом Кирсанову.
– Зачем? – даже не смотрит.
– Не знаю. Поговори со мной, скажи что-нибудь. Пожалуйста.
– У меня пока нет желания с тобой говорить.
– Тогда скажу я, – улыбаюсь и, поднявшись со стула, ударяю вилкой по бокалу, чтобы привлечь к себе внимание. – У меня для вас новость!
Я уже открываю рот, чтобы рассказать правду и прекратить эти поздравления и вопросы о малыше, но Леша меня перебивает, произносит какой-то тост и давит взглядом, чтобы я села обратно. Прижала попу к стулу и молчала.
Когда гости расходятся, Кирсанов о чем-то говорит с папой и выходит из дома. Бегу следом, но он делает вид, что не видит. Садится в машину и уезжает. Просто уезжает, оставляя меня одну.
Аспид
Перед глазами коридор, но я боюсь сделать шаг, чувство вины пришибает к полу и не дает пошевелиться. Я его чувствую так остро, как и много лет назад. Чувствую и задаюсь одним-единственным вопросом: почему страдают они, не я?!
Мама тоже здесь, ее обкололи успокоительными и положили в соседнюю палату.
Делаю шаг, первый, тяжелый. Переступаю порог Асиной палаты, и в глаза сразу бросается ее бледное лицо с кровоподтеками и синяками. У нее разбиты губы, нос, рассечена бровь. Тонкие, лежащие параллельно телу руки от плеча до запястья изуродованы гематомами и ссадинами.
И сейчас, смотря на сестру, я хочу сдохнуть. Хочу чертову пулю, чтобы все закончилось.
Опускаюсь в кресло напротив кровати и аккуратно сжимаю ее руку в ладонях. Слух раздражает писк аппаратуры, кажется, палату доверху нашпиговали этими приборами. Я нахожусь здесь очень долго, просто сижу рядом и верю, что от этого ей хоть немного легче.
К обеду следующего дня Ася приходит в себя. В ту минуту, когда она открывает глаза, я стою на крыльце больницы, курю. Вдыхаю никотин, медленно отравляя легкие и весь организм в целом. Нервы сдают.
Мне сообщают, что она очнулась, по пути в палату. Врач, которая ее ведет, задерживает в коридоре, начиная разговор с главного:
– Ей нужен хороший психолог. И ваша поддержка после того, что она пережила. Жертвы насилия…
– Я понял, – обрываю, потому что пока не в состоянии это слушать. Знаю, что должен, но не могу.
Переступив порог палаты, опускаюсь на стул рядом с кроватью.
– Ты очнулась…
– Лучше бы я этого не делала, – Ася отворачивается, стирая выступившие слезы.
– Не говори так.
– Как? Ты не имеешь и малейшего понятия… – замолкает. – Уйди, Леш, я не хочу никого видеть.
С этого момента дни превращаются в смазанное пятно из больничных коридоров, слов врачей и кардинальных решений. А потом моя сестра решает выброситься из окна, почти на моих глазах. Я успеваю вернуть ее в комнату. Всего секунда – и этого было бы невозможно предотвратить. После такого твой мир кардинально меняется. Ты меняешься. А вокруг, вокруг не остается ничего хорошего. Только беспросветная тьма. В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что, если мы не уедем, подобное может повториться снова. На меня давят, практически выколачивают деньги. Старые «друзья» отца стряхивают с меня то, что когда-то был должен он. Если бы я не полез в его старые дела, не захотел вернуть участок, где был дом, не напомнил о себе, подобного бы не произошло. Самой большой проблемой нашей нынешней жизни был бы мамин Жорик, проигрывающий деньги в карты. Хотя теперь его и след простыл.
Ася хотела прыгнуть вниз, даже написала записку. Клочок бумаги и четыре слова:
«Простите, я не могу…»
Вот и я не могу, не могу больше здесь находиться… Вокруг так много дерьма, и я ненавижу себя за случившееся.
Поэтому в экстренном порядке подписываю контракт с канадской командой, от которой поступило предложение о трансфере сразу после чемпионата, и отправляю сестру вместе с мамой в клинику на другом конце земного шарика.
Для того чтобы все изменить, нужно не так много. Всего три дня, и я обрываю контакты. Улетаю. Не встречаюсь с Теоной, потому что не хочу видеть ее разочарование. А рассказывать о случившемся… Зачем? Она будет переживать, но это не изменит моих решений. К тому же со мной ей опасно. Именно это я говорю ее отцу, прошу, чтобы он оградил ее от происходящего. Не позволил меня искать.
Я уверен, что в данном отрезке времени поступаю правильно. Выставляю на продажу всю московскую недвижимость. Выплачиваю половину отцовских долгов. На остальное мне дают отсрочку.
А потом, потом приходит сообщение о беременности. Одна фраза, и все снова меняется. У меня не возникает сомнений, вопросов. Я знаю одно – что нужен ей. Нужен, но не готов впустить в свою жизнь, пока окончательно не разберусь с проблемами.
Начинается череда встреч, звонков, жизнь на расстоянии. А теперь, я узнаю, что все это ложь…
Меня ломает. В квартире, которую я до сих пор не могу продать, пусто, темно и тихо. Сажусь на диван, запрокидывая голову на спинку, и долго смотрю в одну точку в окне. Горящий фонарь. Его тусклый желтый свет вводит в состояние отрешенности. Она врала. Для чего? Знала, что происходит, и врала… Хотела удержать? Хотела наладить все вот так? Грязно, исподтишка.
В двери проворачивается ключ, но я не реагирую. Слышу робкие шаги, тихое дыхание. Чувствую, как проминается диван рядом со мной, как ее пальцы касаются моих, у нее теплые руки, нежная кожа. В ней течет жизнь. Она пришла, потому что ее мучает чувство вины. Оно ее мучает, а мне все равно.
– Я принесла тебе поесть, – ее голос разрывает тишину, – Леш…
Но мне было легче, когда она молчала. Нужно, наконец, закончить это. Закончить раз и навсегда.
– Я слышу, но не хочу.
– Тебе нужна еда и сон.
Становится смешно.
– Ты думаешь, меня сейчас правда должно волновать, пожрал я или нет?
– Я не это имела в виду.
– Ты всегда имеешь в виду что-то не то, – закатываю глаза и поднимаюсь с дивана, на кухню иду громко шагая. Открываю холодильник и достаю оттуда бутылку виски. Раздражает. Все это дико раздражает.
Звон бокалов прокатывается по помещению и кажется таким отвратительным.
– Это не выход, – она уже стоит за спиной, – пить…
Пропускаю ее слова мимо ушей, делая еще пару глотков. Оборачиваюсь, бросая взгляд на ее губы. Розовые, соблазнительные. На языке вырабатывается слюна, и мне приходится себя одернуть. Спустить нас обоих на землю. Хватит этого цирка. Я не могу здесь находиться. Хочу вырвать из себя этот город, эту жизнь. Хочу чистый лист и чтобы ничего не могло напомнить мне о прошлом. А все мои мысли со временем вытравятся. Наверное, поэтому я озвучиваю ей:
– Тей, свали, а? Тошно. И без тебя слишком тошно.
Она вздрагивает, пятится, словно от удара по лицу.
– Я просто хотела извиниться, объяснить.
– Ничего не нужно. Я справлюсь сам. Придумаю объяснения.
– Точно, как я могла об этом забыть? Сам.
Допиваю бокал и с шумом ставлю его на стол, вытираю рот тыльной стороной ладони.
– Знаешь, в чем твоя проблема, Тея? Ты постоянно хочешь меня спасти. Зачем? Живи, радуйся, у тебя для этого есть абсолютно все. Но нет, тебе нужна эта чертова драма, эмоции, ты любого сожрешь, лишь бы получить желаемое. Ты боишься, что эти гребаные отношения закончатся.
Пропускаю еще бокал, а она молчит. Ее колотит, но она продолжает слушать все, что я сейчас несу.
– Зачем тебе это? Что за сумасшедшее помешательство? Отпусти себя и меня. Ты врала мне, чтобы оставить рядом с собой. Ты лицемерка.
Подаюсь к ней, довольно грубо прижимая к стене. Я провонял виски и сигаретами, Тея морщится, не поднимая взгляда.
– Ты прав. Я вечно тебя догоняю. Мне жаль Асю, тебя, твою маму. Но я хочу, чтобы ты понимал, жизнь не остановилась… Я не хотела, чтобы все получилось так, но как мне было до тебя достучаться? Что мне было делать? Ты принял решение и уехал. Исчез и сделал вид, что меня в твоей жизни не было. Но я тоже живая, мне тоже больно. Ты живой, и тебе нужно…
– Не нужно. Мне ничего не нужно. Я хочу, чтобы ты ушла. Сейчас, навсегда.
– Леш…
– Молчи, – прижимаю пальцы к ее губам, – не надо. Я решил. А ты, – глажу ее волосы, пропуская локоны сквозь пальцы, и смотрю, так пристально, всепоглощающе, – ты такая красивая. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Без меня, у тебя это обязательно получится.
– Я не могу здесь. Без тебя не могу. Это убивает. Прости меня, слышишь?
– Уходи.