Глава 10
Аспид
И хочется и колется – это про меня. Когда ты вслух согласился не распускать руки, а внутри только и ждешь какого-нибудь знака, что можно.
Нельзя. Выдыхаю и, отстранившись, ныряю под воду, выплывая примерно в паре метров от нее. Нужно охладиться. Проплываю небольшой круг, а когда выхожу на берег, сажусь на песок, взъерошивая волосы. Тейка уже греется на солнышке, молчит. Я тоже молчу. Все это до абсурда странно.
– У тебя губы синие, – накидываю на ее плечи куртку. Когда ездишь на байке, она становится неотъемлемым атрибутом. – Давай я тебя погрею.
– Давай.
Тея прижимается ко мне, пытаясь поделиться курткой, останавливаю эти попытки. В ее доме я обещал ей рассказать о прошлом, должен рассказать, так ей будет гораздо проще понимать меня и мое поведение, поступки.
– Несколько лет назад погиб мой отец, это был пожар, – начинаю между делом, довольно обыденно.
Не вижу смысла создавать какие-то подводки, сказать прямо всегда проще.
Тея напрягается, чувствую, как ее спина вытягивается по струнке, а макушка тянется к небу. Она воспринимает все ближе, чем оно ей надо.
– Нам пришлось переехать в старую квартиру маминых родителей. Потом говорили, что отец был завязан в каких-то финансовых операциях, имущество ушло за долги, часть на операцию и реабилитацию мамы.
– А что с ней?
– Травма позвоночника, она не ходит.
– Боже…
– Мы хорошо жили, сейчас я думаю, что лучше, чем просто хорошо, контрасты. Но тогда это казалось обыденностью. Друзья, клубы, спорт, девчонки и пустая башка. Я всегда знал, что отец поможет, а потом его просто не стало.
– Мне очень жаль, это так ужасно.
– Не реви.
Тея кивает и вытирает слезы.
– Я тебе это рассказываю не для того, чтобы ты меня пожалела. Просто хочу, чтобы знала все… Я очень долго не хотел к тебе приближаться, ведь ты – яркое напоминание о моей прошлой жизни. Но я так не могу, меня к тебе тянет.
Обхватываю ее лицо ладонями.
– Очень сильно тянет.
– Не надо так больше, – прижимается теснее, – не отталкивай. Я чувствую то же самое. Это странно, но у меня ощущение, будто я знала тебя всегда. Такое слепое доверие. Ты сказал, что я нужна тебе, а я, я, кажется, уже прошла эту стадию еще в ту ночь, здесь. Только сумасшедшая может продолжать вязнуть во всем этом после твоих слов у костра.
– Ты не сумасшедшая, – глажу ее волосы, спину, смотрю в глаза. Сейчас они зеленые, глаза настоящей ведьмы, которые лишили рассудка.
– Знаешь, я бы могла попросить папу помочь…
– Не могла, – голос становится резче, – не надо никого и ни о чем просить. Мне не нужна помощь.
Вся искренность тает. Мы вновь со всей дури впечатываемся в самый острый угол.
Жалость в ее голосе злит. Желание протянуть руку ожесточает. И вроде она не при чем, но свою ярость я бестактно срываю на ней. Поднимаюсь, рывком тяну за собой.
– Мне не нужна помощь, запомни это.
Тея кивает, она растеряна, а мне хочется уйти отсюда подальше, лишь бы не видеть ее.
– Я поняла.
Голос звучит отстраненно, обиженно. Каждый из нас начинает защищаться и ломать все, что только начало выстраиваться.
– Поехали, – застегиваю ремень на джинсах, надеваю футболку. Мы просидели на солнышке приличное количество времени, успели высохнуть.
– Ты общаешься с кем-то из старых друзей? – вопрос летит мне в спину.
– У нас слишком разные интересы, теперь.
– А с таким отношением их не будет и с прежними. Езжай один, я вызову такси.
Она говорит тихо, но жестко, вытаскивает телефон и отмечает свою геолокацию в приложении.
– Не страдай херней.
– Думаю, что сегодня нам лучше сделать передышку в общении, у тебя тренировка скоро, – показывает мне время на экране.
– Не нагнетай.
– Могу сказать тебе то же самое. Я устала и хочу домой. Мне нужно побыть одной.
– Тей…
– Давай созвонимся завтра, ладно?
Тея
Он кивает, смотрит слишком проникновенно, но молчит. Дожидается машину вместе со мной, и я очень быстро юркаю в салон, не позволяя себя поцеловать. Я не знаю, кто виноват, а кто прав. Но мне нужно отпустить ситуацию, утихомирить злость. Я все понимаю, но и не реагировать не могу. Я не сделала и не сказала ничего плохого. Да, возможно, задела его, усомнилась в самостоятельности, мужественности, не знаю… но я не имела в виду ничего плохого.
Дома пролетаю мимо Кати без слов, она кричит мне вдогонку про ужин, но я игнорирую. Так же поступаю и с тренером, отменяю сегодняшние занятия. Ничего не хочу. Падаю на кровать, но прежде запираюсь в комнате изнутри, чтобы никто даже и не думал войти.
Лежу в состоянии овоща пару часов, а потом вытаскиваю свой чемодан с косметикой. Умываюсь, очищаю лицо и крашусь, накладываю макияж, слушаю музыку и вожу кистью по «холсту». Когда завершаю, с уверенностью могу сделать глубокий вдох, а после выдох. Я спокойна, за окном уже темно, к ужину я не спускалась, а в доме кроме работников и нас с Ником никого нет.
Минут двадцать хожу из угла в угол, а потом забиваю на все свои обиды и предрассудки, беру со стола телефон, набирая Лешин номер. Долгие гудки, ответ и женский голос. Меня подбрасывает на постели, кидает в пот.
Отключаюсь и крепко сжимаю телефон в ладонях.
Вот и поговорили… завтра.
***
Ночь проходит в переживаниях, я не решаюсь набрать его номер повторно, а он, он не торопится перезванивать. Странные отношения, нелогичные. Зачем я так себя мучаю? Кому это нужно? Точно не ему. Угораздило же настолько сильно помешаться на человеке. Еще и на таком, которому плевать на всех кроме себя, он меня катком переедет, если наши интересы встретятся в каком-либо противостоянии. Переедет и глазом не моргнет…
Весь день залипаю в сериалы, параллельно созваниваюсь с Полей, ей немного полегчало, но чувство вины убивает. Ей плохо, а я даже не могу помочь, это выше моих возможностей, к сожалению. Да и не знаю я, что говорить. Что в таких случаях говорят? Мне жаль? Не думаю, что ей от этого полегчает.
За пару часов до тренировки спускаюсь на перекус. Пью молочный коктейль и стараюсь держать лицо, мне не нужны расспросы, но, если мама заметит мое состояние, они непременно будут.
– У тебя все хорошо?
Как бы я ни старалась, мамин вопрос настигает меня уже на выходе из дома, она тоже уезжает, застегивает пиджак и поправляет волосы. На улице дождливо, надеваю короткую кожаную куртку и, натянув улыбку, отрицательно мотаю головой.
– Ты какая-то грустная.
Мама не отстает, она идет следом и раскрывает над нами зонт.
– Просто нервничаю. Сегодня будет лед.
По факту говорю правду. Лед будет, и я, наверное, даже слегка мандражирую по этому поводу, но мысли, конечно, заняты другим. Неужели у него кто-то есть и он врал мне все это время? Когда я думаю об этом, хочется упасть в истеричном крике прямо посреди двора. Разбить колени об камни, из которых вымощена дорожка, и переключиться на физический дискомфорт, иногда он более щадящий, чем моральный.
– Ты справишься.
Мамина рука касается моего плеча в поддержке, и мы расходимся по машинам. Игнат вновь включает свою дурацкую музыку, и если в хорошем настроении я не обращаю на нее внимания, переключаясь на наушники, то сегодня повышаю голос. Прошу, чтобы выключил. Даже, наверное, приказываю.
Забегаю в здание ледовой арены, стараясь как можно скорее укрыться от дождя. Зонт не беру, он только мешается, намокнет, а потом с него будет капать и капать. К черту.
На втором этаже замечаю Лешу, сосредотачиваюсь на пустом коридоре впереди и твердым шагом иду к раздевалке. Он меня видит, делает шаг в мою сторону, но я просто прохожу мимо, даже не смотрю на него. Когда переодеваюсь, впервые за весь день начинаю его жалеть, а еще понимаю, что глупо не дать человеку высказаться. Возможно, я все не так поняла?! Могла же.
Он ловит меня сразу, как я выползаю в сторону зала для разминки. Хватает за руку и тащит подальше, прижимая спиной к стене.
– Объяснишь, что происходит?
У него пугающий, ошалелый взгляд. Он злится на меня, а я на него. Смотрю и понимаю, что вновь срываюсь, забываю обо всех рациональных мыслях «до», начиная в эту же секунду топить наши отношения. Сбрасываю его руки, тяну подбородок вверх, часто дышу. Он тоже на взводе, и его непоколебимый вид добавляет еще одну ложку дегтя, нет, целую бочку.
– Сделай уже выбор, – толкаюсь в его грудь, выпрямляя локти до упора, но он продолжает меня удерживать.
– Говори нормально, я не понимаю твоих тупых загадок.
– Значит, прокачай мозги, сканворды отгадывай, – закатываю глаза, и он ловит пальцами мой подбородок, чуть сжимает, а у меня перехватывает дыхание.
– Ты перегибаешь, – рычит сквозь зубы.
– Ты тоже. Пусти, у меня нет времени выяснять отношения, не сегодня. А вот и мой тренер.
Кирсанов смотрит за свою спину и отступает, убирает руку. По лестнице и правда вышагивает Царев, мой новый сопровождающий в мир фигурного катания.
– Ненормальная.
Это я слышу в свою спину. Слышу и продолжаю идти, не оборачиваюсь. Чувствую его злость на расстоянии, она черная и она душит. Я уже жалею о своих словах и поступках, жалею, но иду вперед, часто моргаю, потому что не хочу расплакаться. Нужно собраться.
Аспид
Ненавижу загадки, недоговоренности и с каждым разом офигеваю все больше. Почему нельзя сказать прямо? Зачем постоянно все недоговаривать и надумывать проблемы там, где их нет? Вчера я перегнул палку, согласен, но что-то мне подсказывает – эта реакция вовсе не на наш разговор у озера.
Пару секунд смотрю в ее удаляющуюся спину и поднимаюсь этажом выше. Пока переодеваюсь, хаотично думаю, за что зацепиться, чтобы распутать этот клубок загадок. Что на нее нашло? Вывернув свитер, надеваю его поверх панциря и наплечников. Застегиваю шлем, сжимаю в руках клюшку и, не обращая внимания на внутренние разговоры в команде, иду на лед.
Сегодня тренировка проходит в усиленном режиме, больше нагрузок, больше движухи. Отработка удара по воротам, передачи. Марченко серьезно настроен перетасовать нас, изменить тройки и довести вратарей до припадка. Голкипер – главная из фигур команды, от того как он действует, очень часто зависит настроение полевых игроков.
Марченко постоянно нас тормозит, говорит отрывисто, свистит, сжимая пальцами свой красный свисток. Орет благим матом, ни разу не скупясь на крепкое словцо.
В сотый раз тасует пятерки.
– Плохо, – импульсивный взмах рукой и вновь свисток. Виктор Константинович дает знак, и все подъезжают к нему, собираясь полукругом. – Сегодня назначена дата сборов. Так что начинайте паковать чемоданы. Через две недели стартуем.
Дальше он еще несколько минут меняет местами ему неугодных. Шайбу разыгрываем я и Фил. После инцидента в баре в наших с ним командных отношениях слегка повеяло холодом. Он, как бы это прискорбно ни звучало, запал на Тейку. Пришлось подостудить. Вся эта заваруха произошла пару дней назад. Драка была короткой, нас быстро разняли. Возможно, я не стал бы ввязываться во все это дерьмо, куда так тянул меня Фил. Выдержка мне сейчас нужна, как никогда. Но он перегнул палку, опустился до чернухи и прямых оскорблений в адрес Теи.
С того дня нашей двухнедельной «дружбе» пришел конец.
– Сыграем? – скалится. – Давай выясним все здесь и сейчас.
Киваю. Неотрывно смотрю в его глаза и слышу свисток. Все закручивается очень быстро, наша пятерка вырывается вперед, ловлю передачу, веду, пробивая вратаря так называемых соперников.
Уже в душе чувствую легкое самодовольство. А еще в моей голове появляется не доброе, но вполне закономерное желание – подвинуть Фила. Марченко так и не вытянул меня из запаса, но видел и фиксировал все наши тренировки. Мне нужен всего лишь шанс, я должен показать себя в настоящей игре.
После тренировки думаю о Тее. Внутри селится протест – пошло оно все к черту. Я думаю так ровно до момента, пока не пересекаюсь с тренером. Он делает несколько персональных наставлений и просит принести ему забытый на трибуне планшет. Возвращаюсь на лед.
Забираю планшет, только сейчас понимая, что девочка, выписывающая пируэты, и есть Тея. Залипаю на этой притягательной картинке на несколько секунд и выхожу за дверь. Возвращаю Марченко пропажу. Сейчас по классике жанра я должен уехать домой, у меня куча дел, но я не могу. Сажусь на самом верху трибуны и наблюдаю, она уже давно разогрелась и обкатывает программу. Очень сосредоточенно, отдавая всю себя.
Красивый взмах рукой, движение, похожее на волчок, откат в сторону, небольшой разгон и прыжок. Неудачный. Тея распластывается на льду. Видя это, по инерции поднимаюсь на ноги, слегка подаваясь вперед. Ее голова опущена, и кажется, что подрагивают плечи. Кажется, потому что отсюда увидеть это просто нереально.
Я вижу подобную картинку раз пять. Идеально выверенные движение, но, стоит ей добраться до любого мало-мальского прыжка, как она приклеивается к земле. Правда, каждый раз поднимается, гордо выпрямляя спину, перед завершением говорит с тренером, тот подбадривающе хлопает ее по плечу, но я прекрасно понимаю, что все это фальшь. Ей не станет легче от подобного жеста, и неважно, насколько он искренен.
Арена пустеет, хочу уйти, дергаю ручку двери и слышу звук соприкосновения острых лезвий коньков со льдом. Она вернулась, но уже одна. Остаюсь там, где стою, просто наблюдаю. Проходит минут двадцать, прежде чем она решается прыгнуть снова, а потом еще раз и еще…
Каждая попытка становится лишь хуже предыдущей.
Еще несколько прыжков в таком темпе, с настолько натянутыми нервами, и она разобьет себе башку. Ее напряжение и отчаяние поглотило все пространство, это чувствуется, практически осязается. Воздух наэлектризовывается, очередная попытка равна падению. Только теперь она не поднимается, продолжает лежать на льду, накрывая лицо ладонями. Быстро сбегаю вниз, касаясь подошвами льда.
Опускаюсь рядом, она слышит меня, убирает руки, позволяя взглянуть в свои глаза. В них нет слез, сожалений, там пусто и холодно. Полная отрешенность.
– Что ты здесь делаешь?
– Хотел с тобой поговорить.
– Я же просила, – осекается, замолкает, видя мою вытянутую ладонь, и неуверенно вкладывает в нее свою.
– Почему ты боишься прыгать?
Тейка вздрагивает и, как затравленный котенок, щетинится. Я задал неудобный вопрос, она не хочет на него отвечать, ей неуютно, и в подобной ситуации, скорее всего, следует молчать… Но когда я делал так, как надо? Так, как правильно?
– Я, – разлепляет губы, – я…
Это все, что она может мне выдать, прежде чем разрыдаться.
Касаюсь ее предплечья и порывисто прижимаю к себе. Обнимаю. Стягиваю резинку с волос, зарываясь в них пальцами, и пересаживаю Тею к себе на колени. Она что-то бормочет, видимо рассказывает, плачет. Дрожит от собственной истерики, а может быть, уже и от холода.
– У тебя все получится.
– Нет, ты не понимаешь, – растирает мокрые щеки, – не получится. Я боюсь, – переходит на шепот, – очень боюсь, не могу себя преодолеть, – качает головой, всхлипывает и тянется ко мне сама.
– Пошли отсюда.
Поднимаюсь вместе с ней и иду в сторону раздевалки. Там пусто. Усадив Тейку на скамейку, наливаю в пластиковый стакан воды из кулера, делая несколько жадных глотков, в горле пересохло.
– Переодевайся, и пойдем куда-нибудь поедим.
– Я не пойду, – вздыхает и начинает расшнуровывать коньки. Помогаю ей с этим, веду ладонью по лодыжке, чуть выше, останавливаясь на колене. Она так много раз сегодня падала, что кожа точно вскоре покроется синяками.
– Пойдешь, тебе нужно переключиться.
Теона пару долгих, растягивающихся до бесконечности секунд смотрит мне в глаза, медленно кивает.
– Хорошо. Только я схожу в душ. Это быстро.
Мысленно с ней соглашаюсь, а она уже закрывает за собой дверь, через минуты слышу шум воды, он так близко. Прижимаюсь спиной к стене, запрокидывая голову. Скулы сводит от непреодолимого желания оказаться там, рядом с ней. В какой-то момент я уже закрываю раздевалку изнутри, дергаю ручку двери, разделяющей душевые и пространство с множественными шкафчиками. Стягиваю футболку, и она падает на пол, туда же летят джинсы.
Вода шумит в самой последней секции. Еще шаг, а перед глазами ее спина, по которой разметались мокрые светлые волосы, едва доходящие до лопаток.
Тея
Чувствую его присутствие. Вся моя злость тает, но, наверное, она испарилась еще полчаса назад, там, на льду, когда я ощутила его первые прикосновения. Сейчас же они повторяются. Ладони сжимают плечи, он притягивает к себе, согревает.
Это не становится неожиданностью, скорее необходимостью, медленно разворачиваюсь и сама ищу его губы, немую поддержку. Глубокий, долгий поцелуй, мурашки. Столько контрастов.
Теплая вода обволакивает наши тела прозрачной пленкой. Лешины длинные пальцы гладят мое лицо, зарываются в волосы, а дыхание распаляет. Внутри бушует настоящий вулкан. Тону в этих ощущениях, напрочь забывая об обидах.
Слишком горячо и очень запретно.
– У тебя кто-то есть? – запрокидываю голову, смотрю в его глаза, в них мое отражение, такое четкое, пугающее.
– Ты.
– Кроме? – кусаю свои губы, не желая слышать оправданий.
– Что за бред?
– Я звонила вчера, мне ответила какая-то девушка.
Кирсанов слегка отстраняется, долго смотрит мне в лицо, и я начинаю замечать, как его губы растягиваются в насмешливой улыбке.
– Наверное, сестра, – хмурится и вновь тянет на себя, вынуждая впечататься ему в грудь.
Цепляюсь ногтями за кожу на его плечах, впиваясь в нее все сильнее, до глубоких красных отметин в виде полумесяцев. Он не реагирует, будто не чувствует.
Глупо улыбаюсь, а земля под ногами – исчезает. Он смотрит мне в глаза, ни миллиметром ниже, прижимает к себе так крепко… эта тактильность дает железобетонное ощущение, что я нужна ему. Здесь, сейчас, всегда.
Шаг назад, и моя спина упирается в холодный кафель. Леша напирает, целует, ходит по краю. Самому настоящему, еще немного – и мы сорвемся. И, наверное, я готова, с ним, сейчас, но не здесь…
Сбегать уже поздно, а идти до конца… могу ли я? Но он словно читает мои мысли, останавливается, убирает ладонь, которая уже успела добраться до внутренней стороны бедра.
– Ты плачешь? – он смотрит удивленно. Да, я явно кажусь ему сумасшедшей.
– Это вода, – иду на попятную, стирая слезинки, но, несмотря на это, глаза остаются красными.
– Рассказывай.
Он говорит отрывисто, немного жестко, даже с напором. Заключает в ловушку. Я хаотично думаю, что мне ему сказать, но не выдаю ничего более умного, чем:
– Не самый лучший момент, – опускаю взгляд, прекрасно видя степень его возбуждения через ткань боксеров.
– Говори.
Его ладонь упирается в стену по правую сторону от моего лица. Сглатываю, отворачиваюсь. Конечно, это не повод для стеснения или стыда, бред. Просто проговорить свои страхи и признания вслух… это почти как обнажиться. Впрочем, я и так уже голая.
– У меня не было секса, – тараторю, отвожу взгляд. Захват на моей талии слабеет.
– Ладно, – звучит обыденно, нормально.
– Все хорошо?
– Тея, – закатывает глаза, расплываясь в улыбке.
***
В кафе мы оказываемся час спустя. Я так долго сушу волосы, они не слушаются, путаются, а сидящий позади Леша вгоняет меня в краску одним своим видом. Но, несмотря на мучения, теперь мы сидим друг напротив друга. Я сжимаю чашку кофе и не знаю, с чего начать. Он ждет от меня подробностей о травме, страхах, а я… я молчу.
– Ты ходила к психологу? – он заговоривает первым, без колебаний. Смотрит очень внимательно, следит за каждой моей реакцией, и это напрягает. Хочется свернуться в клубочек, спрятаться.
– Ходила. Не помогло, хотя мне говорили, что я сама не хочу себе помогать. Мазохистка, видимо, – передергиваю плечами. – Прошло уже немало времени, но я не могу прийти в себя. Может, я этого и не хочу?
Впервые в моей голове эта мысль звучит отчетливо, а еще я смогла озвучить ее. Проговорить. Наверное, я давно уже не хочу надевать коньки.
– Мой отец – бывший спортсмен.
– Я в курсе.
– Ну да… у него была травма, и у меня вот тоже.
– Ты сопоставляешь себя с ним?
– У него получилось вернуться, а я…
– Значит, ты делаешь все это не для себя?
– Почему? Нет… то есть, – замираю со слегка приоткрытым ртом, – ты знаешь, я никому об этом никогда не говорила… мой отец, он мне не родной. Точнее, родной, но не биологический. Он меня любит и никогда не давал даже малейшего повода подумать обратное, просто я…
– Ты всегда это знала?
– Нет. Кажется, в детстве что-то было, но я не помню. Родители мне не рассказывали. Я узнала обо всем случайно. Когда умирала бабушка Оля, они с мамой вспоминали много ужасных вещей, и бабуля тогда проговорилась.
Леша сидит молча, только слушает. Не перебивает.
– А потом, потом я никак не могла, да и не могу отделаться от мыслей…
– Каких?
– Мне хотелось стать самой лучшей. В детстве были моменты, когда я очень агрессировала на Ника, считала его конкурентом, нас не обделяли вниманием, но я знала, что он родной, а я – нет. Родители никак не могли понять, что не так. Возились со мной больше, чем с мелким братом, а я не могла сказать им, что знаю. До сих пор не могу. Это глупо, и умом я понимаю, что, если не стану великой фигуристкой или выберу вообще другой путь, меня не разлюбят. Головой я это понимаю, но не сердцем.
В сумочке начинает шуметь мобильный, и я отвлекаюсь. Отвечаю на звонок.
– Полина? – перевожу взгляд на Лешу. – Как ты?
Пока Полька рассказывает мне, как второй день обивает пороги больницы, Леша тянет руку к моей ладони через стол, поглаживая тыльную сторону большим пальцем. Поджимаю губы, понимая, что почти не слышу Полькин голос.
– Да, – вздрагиваю, включаясь в разговор, – все будет хорошо. Конечно, да, я приеду.
Сбрасывая звонок, сталкиваясь с его недовольным взглядом.
– Давай договорим потом, ей правда сейчас нужна поддержка.
– Ей лучше больше к нему не приходить.
– Почему?
– Зачем? У нее чувство вины, и только. Она ему нравится, но Белов не получит взаимности, лишь сострадание и сожаление. Жалость ему не поможет.
– Прости меня, – перевожу тему, – я тебя не жалела тогда. Просто очень хотела сделать для тебя что-то хорошее.
Леша меняется в лице, ему словно некомфортно. Да, я снова затронула эту тему. Впрочем, обнажилась и сама. Рассказала ему то, чего не говорила даже Польке.
– Я не хотел тебя обижать.