Глава 28

Мы сели за стол друг напротив друга.

Свечи мерцали, отбрасывая тёплые блики на серебро, на хрусталь, на его лицо, которое в этом свете казалось высеченным из камня, но живого, тёплого камня. И в этот миг он казался мне одновременно и старше, и почти моим ровесником.

Может быть, чуть старше брата.

— Ты всё ещё боишься? — спросил он, наполняя мой бокал тёмно-рубиновым вином.

— Должна? — ответила я вопросом на вопрос, принимая бокал. Пальцы на мгновение коснулись его пальцев, и по коже пробежали мурашки.

— Не знаю. — Он поднял свой бокал, задумчиво глядя на меня поверх хрусталя.

Сейчас он казался мне бесконечно усталым, и я сдерживалась, что не протянуть руку и не дотронуться до его щеки. Не стереть с его лица эти следы, разделяющие нас десятками лет. Я верила, что это мне под силу.

— Ты первая человеческая женщина, с которой я ужинаю вот так. Наедине. И говорю запросто.

— И как вам?

Спросила и сама удивилась волнению в голосе. Будто его ответ что-то значил для меня. Некий ценз на звание принцессы. Настоящей, подходящей.

Мать и отец любили меня, я имела все права думать, что и муж будет рад моему высокому положению, но сейчас видела, что не в нём дело. Не только в нём, в этом положении.

— Необычно, — он сделал глоток, не сводя с меня глаз. — Вы пахнете цветами. Это… странно для этого места. Приятно. Вы принесли сюда свежесть юности и чистоту.

Я улыбнулась, пряча улыбку за бокалом. Видя, как он подбирает слова, боясь обидеть меня. И одновременно желая быть понятым верно.

— А вы пахнете дымом и грозой. Для меня это тоже странно. И… тоже приятно.

Мы ели медленно, говорили о пустяках, и я радовалась, что могу скрыть своё смущение за этими пустыми разговорами, но которые так много значили для нас.

Это был какой-то общий язык, который значил больше, чем те слова, из которых он был соткан.

Мы говорили, боясь остановиться. Сделать паузу, когда нужно будет посмотреть друг другу в глаза. Я боялась этого, конечно, гораздо больше него.

Мне казалось, он перестал меня оценивать и смотреть чуть покровительственно, как на неразумного ребёнка. Я всегда гордилась своей образованностью, несвойственной для принцесс моего времени.

Мы говорили.

О картинах в галереях замка — он обещал показать мне те, что хранятся в северном крыле, куда меня ещё не пускали.

О музыке — оказалось, драконы играют на странных струнных инструментах, звук которых похож на пение ветра в ущельях.

О танцах — я спросила, научит ли он меня «Полёту над Пропастью» по-настоящему.

— Если обещаете не наступать мне на ноги, — усмехнулся он.

— Это вы мне обещайте, милорд. Я буду хорошей ученицей.

Он рассмеялся — впервые при мне, открыто, громко, и этот смех растаял в груди чем-то тёплым и запретным. Это был не смех война, уставшего от битв, это была музыка тепла, которое не может обжечь.

В другой жизни, подумала я, мы могли бы просто встретиться на балу.

Он — иностранный принц, я — принцесса соседнего королевства.

Мы могли бы танцевать, флиртовать, влюбиться по-настоящему, без всего этого — без политики, без интриг, без браслета, который теперь пульсировал на моём запястье в такт его голосу.

Но это была бы другая жизнь. А сейчас я жила свою.

— Сыграем? — он кивнул на небольшой столик у камина, где лежала колода карт. — Знаете такую игру? «Драконий покер»?

— Нас учили всем играм, — ответила я, поднимаясь. — Принцессы должны уметь проигрывать с достоинством.

— А вы умеете?

Он снова перешёл на официальный тон, словно его «ты» могло пробить брешь в пилотной броне дракона.

— Проверим, милорд.

Мы сели у камина друг напротив друга за ломберный столик.

Он раздал карты, объяснил правила — хитрые, с множеством комбинаций, напоминающих наши придворные игры, но с драконьим оттенком.

Я быстро втянулась, азарт заиграл в крови.

— У вас хорошая память, — заметил он, когда я впервые обыграла его.

— У принцесс должна быть хорошая память, — парировала я. — Чтобы помнить, кому что обещано.

Он усмехнулся, сдал снова.

Я вела себя свободно, может, даже слишком. Вино ударило в голову, азарт разгорячил кровь. Когда я в очередной раз выиграла, он прищурился:

— Вы жульничаете, Анна?

Мягкий укор будто лёгкий ветерок остудил разгорячённые щёки.

— Я? — Сделала невинное лицо, пряча лишнюю карту в рукаве. — Как можно?!

Он вдруг перехватил мою руку, прежде чем я успела отдёрнуть. Медленно, не отпуская моего запястья, заглянул в глаза.

— Я всё замечаю, Анна.

Сердце пропустило удар. Он видел насквозь. Не только карты.

Я замерла, чувствуя жар его пальцев на своей коже.

— Думала, не заметите, — прошептала я. — Простите.

— Я замечаю всё, что касается тебя, — ответил он, и это «ты» обожгло сильнее любого пламени.

Теперь «ты» звучало как призыв, боевая труба. И я вся подобралась в ожидании приказа. Сердце забилось раненой птицей. Сейчас что-то должно случиться.

Он медленно поднялся, потянул меня за руку, заставляя встать. Карты рассы́пались по полу, но нам было уже не до них.

Мы стояли друг напротив друга у камина. Его глаза горели золотом, отражая огонь. Моё сердце колотилось где-то в горле.

— Анна, — его голос стал низким, хриплым. — Ты согласна стать моей женой? Через процедуру огня, как принято у нас? Согласна стать матерью моего рода?

Вопрос повис в воздухе между нами. Простой. Прямой. Без придворных уловок.

— Конечно, — ответила я, и в голосе не дрогнуло. — Затем я здесь. Чтобы стать твоей женой. Чтобы скрепить мир.

— Я сейчас говорю не про мир, — он качнул головой приближаясь. — Про нас. Ты согласна стать моей?

Я смотрела в его золотые глаза, чувствуя, как браслет пульсирует в унисон с моим сердцем.

Ричард, его лицо в моей памяти, его слова и письма — всё это осталось где-то там, в другой жизни. Призрачной, и даже сожаление ушло, как золотой песок между пальцами.

Мать, отец, долг — всё стало далёким, неважным. Здесь был только он. Только мы.

— Да, — прошептала я. — Я согласна стать твоей.

Он не стал ничего больше говорить.

Подхватил меня на руки — легко, будто я весила не больше пушинки. Я обвила его шею руками, прижимаясь к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — мощно, ровно, забирая мой страх.

Он нёс меня по коридору, но это был не тот коридор, по которому я пришла. Другой, короткий, ведущий прямо в спальню. Его спальню.

Я поняла это, когда он опустил меня на широкую кровать, застеленную тёмным шёлком. Воздух здесь пах им — дымом, кожей, той особенной драконьей магией, от которой кружилась голова.

— Не бойся, — прошептал он, нависая надо мной. Его руки легли на мои плечи, прижимая к постели, но не грубо, а властно и нежно одновременно. — Я должен убедиться, что ты можешь зачать. Это… необходимо. Для нас. Для рода. Для мира.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле.

Страх и желание боролись во мне, но браслет на запястье пульсировал ровно, успокаивая, забирая панику. Его магия, драконья магия, окутывала меня, смягчая, раскрывая.

Он не стал снимать платье. Только задрал подол, оголяя ноги, приподнимая юбки выше бёдер. Я чувствовала кожей прохладу шёлка и жар его рук, гладящих, успокаивающих.

— Тсс, — шептал он, целуя мою шею, ключицы, губы. — Доверься мне.

И я доверилась, сделалась глиной в его руках. Мне хотелось, чтобы он не оставил мне выбора, чтобы я не смогла думать, что подвела мать и отца.

Чтобы не мыслила себя более без него.

Когда он вошёл в меня, я вскрикнула — от боли, от неожиданности, от полноты ощущений. Это не было похоже на тот сон, скорее на жертвенный алтарь, куда меня принесли на заклание.

Боль — всё, что я чувствовала, раздирающая, унизительная и одновременно я понимала: это правильно. Чисто. Огонь всегда очищает.

Каэлин замер, давая привыкнуть, целуя мои слёзы, шепча что-то на своём языке, древнем и красивом. И боль отступила, сменяясь чем-то другим — тягучим, горячим, наполняющим.

Я чувствовала, как его магия проникает в меня, смешивается с моей. Браслет на запястье засиял ровным алым светом, отражаясь в его глазах. Мы стали единым целым — моя цветочная, живая магия и его огонь, его древняя, дикая сила.

Он двигался во мне, и я отвечала, прижимаясь, обнимая, впуская его глубже. Каждая клеточка моего тела знала: так должно быть.

Это не насилие, не принуждение. Это судьба. Ритуал посвящения.

— Я чувствую тебя, Анна, — прошептал он, уткнувшись лицом в мои волосы. — Ты примешь моё семя. Ты родишь мне сына. Или дочь. А потом наследника.

Я кивнула, не в силах говорить.

Потому что чувствовала то же самое. Где-то глубоко внизу живота зарождалось что-то новое, тёплое, живое. Наша кровь смешивалась, создавая новую жизнь.

Боль длилась долго, но вместе с ней приходила сладость. Сладость единения, принадлежности, исполнения древнего, как мир, предназначения.

— Я не могу ждать больше, — выдохнул он, ускоряясь. — Ты моя, Анна. Моя.

И в момент, когда он достиг пика, я почувствовала, как золотистый огонь заполняет меня изнутри. Не жгучий, а живительный, оплодотворяющий. Он проникал в каждую клетку, в каждую частицу моего существа, оставляя свой след навечно.

Я закричала — не от боли, от полноты бытия, от осознания: я рождена для этого. Для него. Для того чтобы стать матерью нового дракона.

Он замер надо мной, тяжело дыша, и я видела, как его глаза постепенно возвращаются к человеческому золоту, успокаиваясь.

— Спи, — прошептал он, целуя меня в лоб. — Теперь ты моя. Навсегда.

Я закрыла глаза, чувствуя, как огонь внутри меня затихает, превращаясь в ровное, тёплое пламя.

Браслет пульсировал спокойно, довольно. Я уснула в объятиях Каэлина, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Окутанная его защитой, его горячим дыханием.

В безопасности в логове дракона, чьим сокровищем теперь я стала.