Глава 17

Лилит

Джархан сбросил плащ, закрыв от меня искалеченных животных. Затем он обернулся и набросился на Талорию. Из гневной речи я разобрала лишь слово «зачем».

Ответ друидессы звучал ровно: я расслышала «враг», «знает» и, конечно же, её любимое «жестокость».

Из крика Джархана я не поняла ничего. Мой супруг ругался, утратив над собой всякий контроль.

Талория смотрела на него спокойно. Её фразы — короткой, очень чёткой, я почему-то не поняла.

Затем друидесса развернулась и скрылась в лесу. Ночь и Весна, играющие рядом, выскочили на поляну. Ночь первая заметила неладное. Замерла, принюхалась и подошла ближе. Легла рядом с телами, вытянула лапы вперёд и спрятала нос под плащ. Посмотрела на хозяина растерянно и тоскливо.

Весна была эмоциональнее. Подскочила сначала к Ночи, затем к погибшим волкам под плащом. Заозиралась, заскулила. В конце концов, сев рядом с волчицей, моя подруга тоскливо завыла.

Я опустилась на колени, подняла глаза на Джархана и потянулась к краю плаща.

— Не надо.

Моя рука замерла, но убирать её я не спешила. Талория привела меня сюда и хотела, чтобы я это видела. Не знаю зачем, но разве ей не виднее?

— Тебе это не нужно. Правда. Я и сам рад бы забыть.

Поколебавшись мгновение, я опустила руку. Пускай Талория катится в Бездну.

— Им было по два года, — тихо сказал Джархан, — совсем ещё...

Он не закончил. Я обернулась. Джархан повернулся ко мне спиной, прижимая ладонь ко рту и, кажется, покусывая палец.

Я не могла не заметить, что он плакал, и чувствовала щемящую жалость.

Как бы ни напугал Джархан меня ночью и как бы ни тревожилась я за своё будущее, но сейчас моё сердце сжималось от боли. Двойной боли. Тоски по животным, к которым я привязалась, и сочувствия к супругу, который любил волков куда больше, чем я.

Просто смотреть на его горе было выше моих сил. Что бы ни случилось между нами вчера, не по-человечески Джархана не поддержать.

Я подвинулась, взяла его ладонь и мягко потянула на себя. Джархан не стал сопротивляться — опустился на землю, лёг на бок, укладывая голову мне на колени и пряча лицо в складках рубашки. Я погладила его по волосам.

— Мне очень больно, но я даже представить не могу, насколько тяжело тебе. Просто скажи, если я могу помочь хоть чем-то.

Весна выла, Ночь негромко поскуливала, и я не была уверена, что Джархан меня слышит. По щекам покатились слёзы, контролировать которые я не могла и не хотела. Спустя десяток секунд Джархан завыл. Страшно, пробирающе до костей. Звук слишком высокий для рыка, но слишком басистый для того, чтобы я могла назвать его криком. Низкий, вибрирующий, отчаянный вопль, отчасти заглушаемый моей одеждой.

Я всхлипывала тихо, почти бесшумно. Слёзы текли по моим щекам, подбородку и носу. Капали на грудь, руки и на волосы Джархана.

Спустя Бездну времени, оценить которую я не могла, супруг замолчал. Полежал ещё какое-то время и поднялся на ноги, подчёркнуто на меня не глядя. Подал руку.

Я предпочла встать сама. Мне было жаль его, и я хотела помочь, но и собственный страх никуда не делся. Я имела право бояться.

Джархан отвёл взгляд в сторону.

— Спасибо, — поблагодарил он меня сбивчиво, — сейчас я отведу тебя в замок. Затем вернусь и похороню их. Потом поговорим.

— Я останусь.

Он покачал головой.

— Не нужно. Я буду чувствовать себя лучше, если ты этого не увидешь. Пожалуйста, Лилит.

Я вздохнула и согласилась.

На веранде сидели Алтан и Талория. Оборотень был мрачен — необычное для него состояние, и даже друидесса казалась не столь расслабленной, как обычно.

Посмотрев на меня, она поджала губы.

— Ты поняла, зачем я привела тебя? — спросила Талория через Алтана.

Я покачала головой, но исправилась, увидев её недовольство.

— Ты упорно пытаешься донести мне что-то связанное с жестокостью этого мира, но я и так знаю, что люди и звери умирают. Зачем мне видеть зверства?

Талория помолчала немного, явно раздумывая. Затем заговорила мягко.

— Ты как олениха, вздрагивающая от каждого шороха. Она знает, что такое жестокость, но она от неё бежит. А нужно тебе стать волчицей, что рвёт плоть за обиды и скалит зубы от страха. Найди в себе ярость, найди в себе жажду мести. Эта земля не примет тебя иначе. Я решила, что, если ты увидишь смерть того, кого любишь, это тебе поможет. Жаль, что не вышло.

Я отвела взгляд. За тоской, грустью и сочувствием к Джархану мне даже в голову не пришло разозлиться на Сохора.

Возможно, я слишком слабая для этой земли.

После занятия Талория обернулась кошкой и легла на разогретые солнцем доски. Я давно заметила, что дремать она предпочитает зверем.

— Алтан, — решила я спросить о вчерашнем, раз уж мы оказались наедине, — что за пристрастия у Джархана?

Оборотень раздумывал несколько минут. Я молчала и не торопила.

— Были, — наконец, бросил он, — я давно ничего не замечал и не слышал.

— Хорошо, — исправилась я слегка раздражённо, — что за пристрастия у него были?

Алтан посмотрел на меня мрачно, но ухмыльнулся и ответил преувеличенно грубо.

— Ему нравилось ломать любовницам пальцы. Иногда запястья. Он занимался этим в моём доме, в клане, давшем ему приют после того, как Цаагал отослал от себя нелюбимого сына. Мальчишка мучил девушек, которые приходились мне родственницами. А сам при этом называл меня другом.

— И теперь ты ему служишь? — удивилась я.

— Он... начал себя контролировать, — добавил Алтан словно через силу, — Изменился, как говорит сам. Не думаю, что это так, но из живых наследников Цаагала он лучший вариант.

— Это повод не быть ему врагом. Но не служить.

Алтан изобразил неприятную гримасу — вроде и улыбнулся, мол, внимательная, а вроде и лучше бы тебе, девочка, в душу мне не лезть.

Но ответил.

— Джархан выплатил виру, не принять которую я не мог. Держать зло после принятия виры — последнее дело.