Глава 12

Звук настенных часов начинает меня нервировать. С каждой новой секундой становится всё сложней усидеть на одном месте. Хочется поерзать или вообще — подняться. Но я заставляю себя сохранять хотя бы мнимое спокойствие. Тянусь за стаканом с водой, который Александр Степанович любезно оставил на краю своего стала. Для меня.

Делаю маленький глоток и возвращаю стакан на место.

Прошло уже несколько дней с момента нашего с Мишей…хм… дела. Миша лежит в больнице, но, к счастью, с ним всё будет в порядке. Из серьезного — сломан нос и рассечена бровь. Это очень хорошо, потому что я готовилась к худшему. Слишком много было крови. Я боялась, что Миша может… умереть.

Александр Степанович меня не трогал и ни о чем не спрашивал. А сегодня лично позвонил и попросил приехать в редакцию. И вот я здесь после бессонной ночи и трех пар в универе.

— Мне очень жаль, — тихо признаюсь и смотрю на свои колени.

С одной стороны, мне страшно стыдно за то, что случилось. С другой, понимаю, что моей вины в случившемся нет. Я понятия не имею, как так получилось, что Миша себя раскрыл. А если бы везде «хвостиком» за ним бегала, подозрения могли возникнуть еще раньше. Но… Это уже вряд ли имеет хоть какое-нибудь значение.

— Всё хорошо, Эдиточка.

На Александра Степановича страшно смотреть. Он весь бледный и подавленный. Волнуется. Всё-таки его родной племянник в больнице. Наверняка мужчина себя винит в случившемся. И, наверное, правильно винит. Кто же практикантов на такое дело посылает? Может, действительно у газеты сейчас нелегкие времена и Куницыну пришлось выбирать из двух зол меньшее? Не знаю.

Если бы на том вечере не было Бармалея, я смогла бы принести хоть какой-нибудь материал. Или что-нибудь придумала, чтобы раздобыть новый. Но с ним — без вариантов. Он меня узнал и быстро сложил в голове всю картинку, когда раскрыли Мишу. Но кто мог знать, что всё так обернется?

— Главное, чтобы Миша поскорей выздоровел, — Александр Степанович и себе наливает воды из графина. Но отчего-то мне кажется, мужчина сейчас не отказался бы выпить что-нибудь покрепче.

Я согласно киваю. От напряжения начинаю покусывать губы.

Прежде я еще ни разу не оставалась с Куницыным наедине. Рядом всегда был Миша. И меня это успокаивало. А теперь я ощущаю себя уязвимой. К счастью, Александр Степанович не бросает в мою сторону те странные взгляды, от которых всё внутри меня сжимается в болезненный узел.

Наверное, я и в самом деле себе много всего придумала.

— Ты сама как? — Куницын словно слышит мои суетливые мысли и мажет по мне оценивающим взглядом.

Сдаюсь. Чуть-чуть ерзаю на своем месте.

— Всё в порядке. Меня они не тронули.

На самом деле это не совсем так. На моих плечах остались следы от пальцев Бармалея. У меня слишком нежная кожа. Оставить синяк на теле легко. Если бы я росла хулиганкой, то они никогда бы не сходили. Банально не успевали бы.

Тенденция оставаться в синяках после каждой встречи с Бармалеем мне совсем не нравится. По инерции хочется обнять себя за плечи, чтобы унять фантомную боль, но вместо этого я снова беру стакан и делаю очередной глоток.

— Почему?

Этот вопрос заставляет меня замереть. С усилием проглатываю воду. Ощущаю как она прохладой проносится по пищеводу и рассеивается в желудке.

Взгляд Александра Степановича тут же становится чуть мягче.

— Прости, Эдиточка.

Мне не нравится его «Эдиточка». Раньше так Куницын ко мне не обращался. Но и поправить его не рискую. Наверное, моя реакция — обычная побочка. После того стресса, что я пережила в особняке, меня до сих пор еще немного покачивает и всё воспринимаю в штыки.

— Не подумай ничего плохого обо мне.

— Я и не думала, Александр Степанович.

— Просто пытаюсь разобраться в ситуации. Они вас двоих разоблачили, так?

— Так.

— Но тебя не тронули. К счастью, Эдиточка. К счастью, не тронули. Но я не могу понять, почему? Такие люди ничего не гнушаются.

Сердце начинает взволнованно ускорять свой ритм.

— Если вы знали, какие там будут люди, почему отправили нас? — задаю вопрос вместо того, чтобы дать ответ.

Куницын тяжело вздыхает, откидывается на спинку своего кресла и начинает массировать свои надбровные дуги.

— Не знал, а только подозревал. И как я уже говорил, вы с Мишей — незнакомые никому лица. Риск был, но минимальный.

Нам и его с лихвой хватило.

— Мы пытаемся бороться, понимаешь? — мужчина опускает руки на подлокотники и внимательно смотрит на меня. — Пытаемся вывести на чистую воду вот таких ублюдков, которые покалечили нашего Мишу. Полиция часто бывает в сговоре с бандитами. Нам приходиться в одиночку бороться. Это сложно. Рискованно. Иногда цена бывает высокой или даже заоблачной. Такова правда нашей профессии.

Для меня всё это не становится откровением. Скорей исчезает абстрактное представление о журналистике. Голая правда. Уродливая правда. Я бы сказала, опасная.

— Так ты поделишься своими рассуждениями? Почему тебя отпустили? Важна любая деталь, Эдиточка.

Я чуть хмурюсь. Сомневаюсь. Говорить или нет? Что будет, если промолчу? А если всё-таки признаюсь?

— Понимаю, ты всё еще напугана, — Александр Степанович встает со своего места, обходит стол и усаживается на его краешек. Теперь расстояние между нами — два шага. Я бы предпочла, чтобы стол и дальше разделял нас. — Но мне ты можешь довериться. Это не просто практика. Это очень серьезное дело. Бесценный опыт для тебя. И важный рубеж для всей редакции. Пока что я не могу тебе всего сказать, но мы имеем дело с очень опасными людьми.

Это я и так знаю.

— Они творят ужасные вещи, Эдиточка. Если мы соберем достаточно материала и опубликуем его, им уже не отвертеться. Поэтому я и прошу тебя о честности. Ты хорошая и порядочная девочка. Я это сразу понял. Старательная. Умная. Разве ты не хочешь, чтобы восторжествовала справедливость?

— Конечно, хочу.

— Я в тебе и не сомневался, — Александр Степанович берет графин и подливает мне еще чуть-чуть воды. — Так что там случилось в особняке?

Я вкратце рассказываю обо всех событиях, но, когда дохожу до эпизода с Бармалеем невольно торможу. Называю только его прозвище и не могу заставить себя продолжить, хоть и понимаю, что обязана.

— Слышал о таком, — кивает Александр Степанович.

— Это не первая моя встреча с ним, — признаюсь и делаю на этот раз уже большой глоток воды.

Пауза.

Мои нервы натягиваются до предела. Одно касание и лопнут.

Боюсь смотреть в глаза Куницыну, но всё же делаю это. Мельком. Замечаю в них глубокую задумчивость.

— А вот это уже интересно, — хмыкает он и скрещивает руки на груди.

Смотрю на воду в своем стакане. Не могу понять, откуда во мне возникает желание утаить все детали нашего с Бармалеем… знакомства. Этот мужчина мне никто. Я не волнуюсь о нем. Его жизнь меня совершенно не касается. Более того, Бармалей действительно опасен. Но в то же время он в который раз защитил меня. В своей манере, но всё же.

Зачем?

Еще в первую нашу встречу Бармалей мог просто использовать меня, выбросить и, как он говорит, уже забыть на следующий день. Но он этого не сделал.

А я как глупый слепой котенок продолжаю лезть туда, куда любой другой здравомыслящий человек не стал бы вмешиваться.

— И как это произошло? — уточняет Александр Степанович.

Говорить или нет? Солгать или нет?

Лгунья из меня плохая. Причем с детства. Во взрослой жизни это, скорей, существенный недостаток, чем преимущество.

Выдыхаю и рассказываю Куницыну о нашей первой встрече с Бармалеем.

— Тебя приняли за девушку из эскорта? — недоверчиво спрашивает он. — Но ты совсем не похожа на нее.

— Те девочки, которых я там увидела, тоже не очень-то похожи.

— С другой стороны, ты действительно красивая, — разводит руками Александр Степанович и мягко улыбается. — Любой мужчина шею готов свернуть, чтобы посмотреть тебе в след.

Мои щеки начинают неприятно пылать. Куницын вроде бы говорит те слова, которые должны быть любой девушке приятны. Но у меня они вызывают только неловкость и напряжение.

— Что было потом, Эдиточка?

Я продолжаю свой рассказ и крепче сжимаю пальцами уже теплое стекло своего стакана.

— Так просто отпустил? Очень… благородный поступок, как для человека вроде Бармалея. Это была ваша единственная встреча?

Не тороплюсь с ответом. История с Бармалеем кажется для меня слишком личной. Таким можно поделиться с лучшей подругой (которой я уже лишилась) или с матерью. Правда, я вряд ли маме расскажу о таком. Может, спустя несколько лет, иначе она просто не переживает, узнав, куда ее дочь ввязалась.

— Нет, — нехотя отвечаю. — Была еще одна, спустя некоторое время.

— Снова случайная?

— Я намеренно не искала с ним встреч. Ни разу.

Снова медлю, варясь в сомнениях, а затем коротко рассказываю о том, что случилось в день рождения Ксюши.

Александр Степанович внимательно слушает меня, рассматривает и беззвучно постукивает пальцами по краю своего стола.

— И в следующий раз мы встретились уже в особняке. Дальше вы уже знаете, — подвожу итог.

— Как думаешь, почему он так поступил? — Куницын склоняет голову набок.

— Не знаю. Разве это важно сейчас?

— Очень важно, Эдиточка. В нашем деле это, считай, крупное преимущество. Почти джекпот.

Мысли в моей голове начинают роиться и выталкивают на поверхность одну вполне конкретную. Меня бросает от нее в дрожь. Хочется даже улыбнуться или рассмеяться. Она мне кажется слишком… нереальной и какой-то… неуместной?

— Вы же не хотите сказать, что я интересую Бармалея как женщина? — спрашиваю шепотом и краснею, наверное, до корней волос.

— Именно! — щелкает Куницын и резво для своей комплекции встает с края стола.

Мне становится совсем не до смеха.

— Иначе зачем ему тебя спасать? Просто так в этом мире ничего не делается, Эдиточка. Запомни. Ты заинтересовала Бармалея. Теперь мне надо подумать, как обратить нам в пользу это преимущество.

— Что вы имеете в виду? Я должна буду еще что-то сделать? — С опаской спрашиваю.

— Да, должна. Иначе эти подонки продолжат свободно разгуливать по городу и неизвестно, кого они в следующий раз покалечат или обманут.

— Бармалей сказал, что за его доброту мне придется отплатить. Но цену еще не назвал.

— Назовет, — уверенно отвечает Александр Степанович. — И когда он это сделает, ты скажешь мне.

Сглатываю несуществующую слюну и снова смотрю на стакан воды, который всё еще сжимаю двумя руками.

— Это уже похоже на крысятничество, — замечаю и едва заметно морщусь.

В голове тут же возникает грубоватый низкий голос Бармалея. Это его словцо.

— Нет. Это совершенно разные вещи. Мы занимаемся журналистским расследованием. Используем все доступные нам источники. Ты, Эдиточка, с этого момент становишься именно источником, который способен достать достаточно много полезной для нас информации.

От слов Александра Степановича у меня внутри что-то начинает подрагивать. Чувствую себя так, словно к коже кто-то прижал раскаленное железо, оставляя клеймо. Меня ведь и вправду пытаются нарядить в образ шпионки.

— Как ты будешь доставать информацию я еще подумаю. Мне нужно кое с кем посоветоваться по этому поводу.

— Я не уверена, что хочу этим заниматься.

— Эдиточка, ты видимо еще не поняла, что выбора нет. У тебя, у меня, у Миши. Нас раскрыли.

Куницын возвращается к своему креслу и открыв один из ящиков стола, вынимает небольшой белый конверт.

— Это тебе, — мужчина протягивает его мне.

Я ставлю стакан на стол.

— Что это?

— Считай, что я выписал тебе премию.

— Но материал мы так и не сумели добыть.

— Ну почему же? Ты мне рассказала о том, кто был на вечере. Даже назвала пару имен. Это уже что-то, а если учесть, что ты новичок, то результат очень даже хороший. Бери, — Александр Степанович опускает конверт на стол и подталкивает ко мне. — Пока можешь отдохнуть, прийти в себя. Вернуться в привычную студенческую жизнь. Насчет практики не волнуйся, я обо всем позабочусь. Как только ты мне понадобишься, я наберу, идет?

Неуверенно киваю.

— А если Бармалей раньше объявится, ты уже наберешь меня, — Александр Степанович прикладывает к конверту свою визитку.

Я не могу избавиться от навязчивого ощущения, что совершаю ошибку. Но мне очень нужны деньги. И Бармалей действительно не тот, кого стоит романтизировать. Может, я действительно еще жива только потому, что понравилась ему? А в противном случае, что бы он сделал? Убил. Застрелил и даже глазом не моргнул.

Забираю деньги, коротко прощаюсь с Куницыным и выхожу из его кабинета. Правда, не уверена, что теперь получится спокойно вернуться в свою привычную жизнь.