Глава 2 · Ух ты!

В кабине дилижанса ужасно воняло старыми носками — теми, что уже сами в углу дружненько маршируют и песни горланят. Блаженства носу добавляли кудахчущие за нашими спинами корзины с курами и прочие «аппетитности» в виде мешков с удобрениями. Но водитель попался веселый, всю дорогу травил байки и даже поделился бутербродами. Не успели заметить, как к рассвету нас уже домчали до вестового столба с покосившейся надписью «Талбот» на стрелке, указывающей в землю.

Распрощавшись с водителем, мы с братом выпрыгнули из экипажа и с наслаждением вдохнули свежий воздух. Как же мало порой для счастья надо!

Теперь бы ферму тети Доротэи найти. Я огляделась. Вдаль убегали укрытые снежной периной спящие поля — насколько хватало глаз, до самого горизонта, вспоротого алыми прорехами зари. По широкому черному «языку» дороги местами плыли седые космы тумана, похожие на подбирающихся к нам огромных медуз. Сонно каркали вороны, потревоженные стуком копыт. А в самом конце узкой колеи дороги виднелся большой дом в три этажа, заботливо укрытый высокими деревьями — будто огромными ладонями.

— Пойдем, солнышко, спросим там, — снова взяла брата за руку и зашагала к жилью, что заманивало теплым желтым светом окон.

Небесный пожар уже растекся по небу малиновым вареньем, когда добрались до цели. Внимание привлек мерный стук, раздающийся откуда-то из-за забора. Мы с Яном обошли его и…

— Ух ты! — выдохнула едва слышно, сжав колышки калитки и бессовестно рассматривая высокого, мощного, раздетого по пояс брюнета, рубящего дрова.

Двигаясь размеренно, играя налитыми силой мышцами, он ставил на топчан, утопленный в землю, один кругляшок за другим. Топор взлетал над ними, сверкнув острием, и, обрушившись на чурбан, с треском расщеплял его сначала пополам, потом на четвертинки. И как ведь легко у него выходит, несмотря на то, что это «каменное» дерево, известное тем, что всего несколько поленьев могут гореть весь день, даруя дому тепло с ароматом смолы. А главное, и мороз ему не страшен, полуголому!

— С вас три соверена, — закинув дров в объемную кучу, вдруг сказал незнакомец и поставил на топчан новый кругляш.

— Что? — растерянно переспросила, вздрогнув, когда колун безжалостно расколол тот надвое.

— Барышня, вам тут не театр, вот что, — отозвался мужчина. — Коли наслаждаетесь представлением, платите, — ухмыльнулся, глянув на меня зелеными, как настой полыни, глазами.

Бисеринки пота заскользили от его висков сначала к острым скулам, затем к впалым щекам, покрытым легкой щетиной, а оттуда к волевому, выдающему непростой характер подбородку.

И опять я загляделась! Покраснела и сквозь смущение пробормотала:

— Не в театр и пришла, нечего язвить. Мне Доротэя нужна.

— Вот как? — поправил выбившуюся из хвоста прядку за ухо. — Зачем?

— Затем, что только ей расскажу, — он начал меня раздражать.

— У вас какие-то стыдные тайны?

— А у вас отсутствует чувство такта напрочь, как я погляжу?

— За «погляжу» с вас до сих пор долг три соверена, — усмехнулся. — Но так уж и быть, позову маму.

Воткнул колун в топчан и направился к дому.

Маму? Этот наглый лось сын тетушки? Хотя мне он все равно не родня, от первого мужа у нее детей не было.

— Какая еще девушка? — раздалось из приоткрывшейся двери.

На порог вышла дородная, лет пятидесяти женщина в меховой безрукавке и белом чепчике, у которого воинственно торчали в стороны «ушки». Прищурилась, разглядывая меня. Потом потерла массивные, разбитые постоянной тяжелой работой руки друг о друга, стряхивая с них муку, и подошла к калитке.

— Кто такая и чего надобно? — свела белесые брови к переносице, от чего к вискам, посеребренным сединой, побежали глубокие морщинки.

— Я Эжения, моим дядей был Марк Кунц, ваш первый супруг, — торопливо пояснила.

— И что? — женщина еще больше посуровела, уперев руки в бока — от чего ее объемная грудь воинственно выставилась вперед, будто две пушки.

— Ищу работу, думала, что вы можете помочь. У вас же бобовая ферма, подмога всегда требуется. Я все умею, — затараторила, увидев, как морщится тетка. — И готовить, и прибирать, шить, вязать, за скотом ходить и…

— Иди-ка отсюда подобру, поздорову! — зычно перебила она. — Никакой фермы уж в и в помине-то нету. Как помер муженек мой первый, так и выяснилось, что все его имущество — гроб, рубаха, да портки, остальное с молотка за долги пошло. Я еще и должна осталась.

— Но…

— Ступай, сказала! — прикрикнула она. — Сами еле концы с концами сводим. Еще только родственниц всяких не хватало! Уж Марк-то помер давно, а она приперлась!

— Просто некуда нам с братом больше, — тихо ответила, почувствовав, как на глазах слезы закипают.

— Мама, прости, это есть невозможно, — к нам подошел красавчик, что лихо расправился с дровами, и сунул ей в руки недоеденную булку. — Твоей стряпней только тараканов травить. Меня даже на войне и то лучше кормили!

— Ишь ты, как заговорил, — она развернулась к нему. — А давай-ка сам к печи вставай за рукава засучай! Погляжу, как у тебя сподобится, Мэйнард! А ты иди, чего в землю-то вросла? — оглянувшись, бросила мне и снова принялась ругать его.

— Идем, малыш, — сжала руку брата и зашагала прочь. — Дойдем до деревни, может, там какая работа найдется.

— Стой! — ударил в спину теткин крик, когда вышли на дорогу. — Обожди, девушка.