Глава 33. Игра в открытую

— Они кричат на родном языке…

Так что ты будешь кричать

«Мамочка!» по-рязански.

— …Буду кричать по-немецки.

— Можешь добавлять немного

русской брани, только

обязательно с берлинским

акцентом.

Штирлиц – Кэт,

«Семнадцать

мгновений весны»

Разговор — это, своего рода,

игра. Каждый должен

дожидаться своего хода.

Жермена де Сталь

Очнулась и почувствовала, что лежать вполне себе удобно. Знакомая защита сознания обволакивала голову. Лулу пустили в комнату? Рядом спорили, причём понимала каждое слово! За прошедшее с нашего появления в пределах Ласконии время мы с Берисом через пень-колоду изучили новый язык, но это знание характеризовалось уровнем «моя твоя понимай, но мала-мала», а теперь это понимание стало полное, как будто разговаривали на русском языке.

— Я считаю, что вы сделали большую ошибку, позволив грубо и без предупреждения вторгнуться в сознание нашей гостьи. Это совсем другая раса. Мы знаем о них много, но только с внешней стороны: межгосударственную обстановку, обычаи, устройство общества. Однако особенности тела, а тем более сознания — глубоко не изучались. Ты могла ей навредить, Миве́дия, — произнёс Русколь, который присоединился к семье, пока я валялась в отключке.

— Мальчик мой, — послышался голос явно той старушенции, — эта твоя гостья — тайна за опечатанной сильной магией дверью. Я вскрыла её защиту, но узнала совсем немного. Её сознание предусмотрительно отключилось, не позволив покопаться в памяти образов, оставив мне напоследок лишь слово на незнакомом языке.

— И какое это слово? — послышался новый голос, мужской, принадлежавший, по всей вероятности, венценосному папаше Русколя.

— Это прозвучало примерно так: «твайуш».

— Твайуш? Действительно, я такого слова в языке олиев и всеобщем у ресов не припоминаю. Но у ресов, кроме единого, есть очень много межплеменных наречий, — послышался женский голос, мягкий и мелодичный.

— Откуда грасии Эрсолизии знать наречие ресов?

В голосе Русколя слышался явный скептицизм.

— Разрешите уточнить? — вставил свои пять копеек Садис и, получив согласие, продолжил: — По данным нашей разведки, примерно до двенадцати лет о девочке заботилась старая рабыня из ресов, которая воспитывала ещё мать Эльсины.

Всю подноготную узнали, черти! Нет, не всю. Язык-то мой родной — русский. Думаю я на нём, а не по-олийский. Это большой плюс. Даже если они доберутся до образов, то мысли им не прочитать, но всё равно влипли мы с братом по полной программе. Бериса выпотрошить им не составит труда. Хотя… Ну узнают они о нескольких моих скелетиках в шкафу — плевать. И как теперь себя с ними вести? Оскорбиться и потребовать сатисфакции? С кем? С бабулькой — божьим одуванчиком? Смешно. С Русколем или его папашей? Если подумать, то старая открывалка не по своей инициативе меня ковырнула. Нет, это глупо. Пойти ва-банк? Врезать им правдой-маткой по черепушкам, заодно все вопросы сразу отпадут, да и братику пора бы открыться, а то всё время чувствовала себя последней сволочью по отношению к нему. Полюбила паршивца. Как душу родную. Он по-настоящему мне братом стал. Что ж, а не пора бы очнуться, что ли, прервав их задумчивое молчание после инфы, которую подкинул Садис?

Я пошевелилась и открыла глаза, поймав взгляды, устремлённые в мою сторону. Берис сидел в одном из кресел, а рядом стоял Садис, недвусмысленно положив ладонь на его плечо.

— Эльсина, как ты себя чувствуешь? — спросил Русколь, лишь только я посмотрела на него.

— Вашими молитвами, великий подмастерье, — произнесла, осторожно меняя положение «лёжа» на положение «сидя».

«Не дождётесь!» — именно так очень хотелось ответить, но смысл данной фразы абориген, боюсь, не вкурил бы, а лишние расспросы мне ни к чему. Зато от голоса моего повеяло полярной стужей, а из взгляда убрала последние капли приязни. Ага. Впечатлились. Растопила лёд и посмотрела на брата.

— Я в порядке. Не волнуйся, — улыбнулась и слегка кивнула, а затем снова обратилась к Русколю, возвращая надменность физиономии. — Надеюсь, вы объясните мне причину столь «радушного» приёма?

— Примите наши извинения, грасия Эльсина, — вместо него ответил папахен, — бийери Миведия слишком печётся о безопасности Ласконии.

— Я имею на это право, — встряла в разговор монарха старушенция.

Видимо, она действительно важная шишка. Её белоснежный наряд по фасону напоминал не только мантию её киношного двойника в моём мире, но и одежды жрицы какого-нибудь бога или богини. Почему возникло такое предположение, я не знала.

— Хорошо, — окинула оппонентов оценивающим взглядом. — А какими, в таком случае, мы обладаем правами и обеспечением безопасности, являясь приглашёнными гостями великого подмастерья?

— Мы подтверждаем приглашение и объявляем вас гостями Ласконии, — подала голос владычица. — Прошу разделить с нами хлеб и воду, — произнесла она ритуальную фразу и указала на сервированный стол, где хлеб терялся на фоне других яств, а воды вообще не наблюдалось.

Переглянувшись с братом, благосклонно кивнула и встала, игнорируя предложенную Русколем руку.

Первая часть трапезы прошла в напряжённом молчании. Я наглухо закрыла разум, а Лулу послала поближе к Берису, чтобы она прикрыла и его. Брат — моё слабое звено. А ещё девочки, но они пока находились под защитой женишков, но как знать — воле правителя те вряд ли воспротивятся, если что.

Представители принимающей стороны, разве что кроме бабушки Миведии, имели слегка виноватый вид. Эта же мадам невозмутимо поглощала предложенные блюда с поразительной безмятежностью во взоре. Я исподтишка наблюдала за ней, и почему-то прежнее раздражение вскоре сменилось любопытством.

Постепенно завязался разговор. Так, практически незаметно, некоторое доверие между нами образовалось, но я чувствовала, что нужно сделать такой «ход конём», чтобы полностью разбить эту насторожённость и недосказанность. Мне терять, кроме своей жизни, особо ничего, а умирать — не впервой. Мысли узнать им не удастся — язык-то иномировой, а кое-что из прошлого показать в образах можно, да такое, что у них системник сгорит и пробки повыбивает.

— Великий мастер, я хочу, чтобы между нами не осталось недосказанности. Я и мой брат покинули Эрсолизию из-за того, что не захотели принять судьбу, уготованную отцом и мачехой. К вам пришли, побуждаемые желанием познать неизведанное, надеясь, что у вашего народа иное отношение к свободе выбора каждого. То, что я уже узнала, даёт надежду на правильность моих предположений и на возможность сотрудничества, но для этого необходимо обоюдное доверие и наиболее возможная открытость. Поэтому предлагаю добровольно пройти сканирование… ммм… — прервалась, стараясь подобрать синоним из олийского, непроизвольно произнеся незнакомое им слово из прошлой жизни, — полное считывание моих воспоминаний хоть с момента рождения. Как вам такой способ разрушения возникшего между нами недоверия?

Толкая проникновенную речь, я наблюдала за лицами асков. Удивление — это ещё мягко сказано, но оно присутствовало у всех, кроме клона Макгонагалл. Её глаза горели просто маниакальным нетерпением и радостью. Что это было? Любопытство исследователя или что-то более страшное для меня? Надо подстраховаться и стрясти с этой компашки магическую клятву о неразглашении полученных сведений и непричинении нам вреда, включая сестричек. Правители переглянулись между собой и Миведией.

— Грасия Эльсина, мы польщены оказанным доверием и согласны с вашим предложением. Если вы не возражаете, бийери Миведия приступит к процедуре сразу же после окончания трапезы.

— Не возражаю. Только мне хотелось бы обеспечения безопасности для нас с вашей стороны, великий мастер.

— Вы имеете в виду клятву?

— Да, обоюдную клятву о неразглашении полученных сведений и непричинении вреда как телесного, так и магического, а также о запрете использовать эти сведения во вред противоположной стороне. Под противоположной стороной я имею в виду не только нас четверых, прибывших к вам, но и всю Великую Асорию в целом.

Всё же я молодец, что выбрала профессией юриспруденцию. Количество удивлённых снова увеличилось. Пора список писать для увековечивания.

— Мы принимаем ваши условия, грасия, — после недолгой паузы согласился великий мастер, а его супруга и Миведия утвердительно кивнули. — Мы дадим клятву на крови в Храме Великой Матери Диритремис. Такая клятва нерушима. Она ведёт к смерти, если нарушена осмысленно. Если же это произойдёт по независящим обстоятельствам, нарушителю не будет ни дня покоя, пока не искупит вину, исправив, насколько возможно, наступившие последствия. Такая клятва вас устроит?

— Да, вполне.

— Тогда поднимемся в Храм.

Дружною толпою, за исключением Садиса, которого Русколь куда-то услал, все направились в Храм во главе с Миведией. Видимо, старушка так торопилась влезть в мою голову, что обогнала правителей, нарушив субординацию, а может, она всё же верховная жрица?

На моё счастье не пришлось подниматься на самый верх зиккурата по внешним боковым лестницам, имевшим несколько сотен ступеней, как это приходилось делать остальным — простым смертным. Медленный лифт прямо из самого дворца доставил нас внутрь Храма.

Первым делом взгляд приковала огромная, почти до потолка, статуя богини. Величественная, одетая в свободное платье или тунику, скрывавшую фигуру. Не помню уже точно, как это одеяние называлось у древних греков и римлян — с такими же мягкими складками и драпировками. Длинные волосы пышными волнами лежали на плечах свободно, а руки она простирала вперёд, словно благословляла верующих. Совершенное по красоте лицо завораживало некой странностью, которую я не могла для себя сформулировать.

Перед постаментом с богиней лежал алтарный камень. Сзади статуи находилось сооружение неясного назначения, упиравшееся в центр крыши храма. Вероятно, эта колонна служила подпоркой. Она, широкая внизу, постепенно сужалась, достигая потолка. Стены и колонну украшали барельефы, но мне не удалось их подробно рассмотреть. Что-то из растительно-бытового.

Мы с Берисом поклонились статуе, повторяя за остальными, а затем Миведия хлопнула в ладоши, и откуда-то сбоку появилась девушка в похожей хламиде, но с накинутым на голову капюшоном, скрывавшим её лицо. Всё же это одеяние жриц. Я правильно предположила.

Девушка склонилась перед владыками и Миведией, выслушав приказ последней, потребовавшей принести чашу и нож — видимо, для ритуального кровопускания. Они были доставлены через некоторое время уже двумя жрицами. Девушки с поклоном отдали предметы старушке и, повинуясь её взгляду, указавшему на постамент, обошли с двух сторон алтарь и растворили двери, которые я раньше не разглядела под барельефами, обильно украшавшими всю поверхность.

Миведия посмотрела на меня и лёгким кивком дала понять, чтобы следовала за ней. Все зашли внутрь, и двери затворились.

Постамент под статуей оказался полым внутри и являл собой короткий коридор, ведущий в круглую комнату, освещённую лишь пламенем чаш, расставленных вдоль стен. В самом центре, на небольшом возвышении, имевшем форму трёхъярусной конической усечённой пирамиды, я увидела ещё одну статую и буквально выпала от её вида в осадок.

Она сидела на постаменте в позе сэйдза, но с широко разведёнными в стороны коленями, открывая вид на сокровенное. Руки богини лежали на бёдрах, а корпус, откинутый немного назад, создавал напряжённую статику ожидания. Тяжёлые полушария грудей поражали идеальностью формы. Лицо с едва намеченными чертами создавало контраст с хорошо проработанной детализацией остального тела и особенно — напряжённого и готового к работе мужского органа совсем не маленького размера, если учесть тот факт, что рост и пропорции статуи навскидку соответствовали среднему росту аборигенов. Что за нафиг?! Берис рядом судорожно вздохнул. Ага. Тоже впечатлился!

Так бы и стояла с «упавшей на пол» челюстью, но тут местные склонились перед статуей ещё ниже, чем перед предыдущим изображением богини, а я последовала их примеру, получив возможность немного прийти в себя.

Миведия выпрямилась после поклона и поставила чашу на кованый столик, подняла руки кверху, сцепив их в замок на рукояти ритуального ножа, поднятого лезвием вверх, и затянула молитву на совершенно незнакомом языке. Видимо, это наречие было слишком древним, поэтому я, каким-то непостижимым образом выучившая язык аборигенов во время неудавшейся мозговой атаки старушки, не поняла ни слова.

Продолжая ронять в вечность фразы напевного и невероятно красивого по звучанию языка, жрица, подав нам знак подойти, сделала каждому надрез на левой руке, как и себе, завершая круг. После этого Миведия сцедила в чашу, уже на четверть наполненную какой-то жидкостью, кажется, вином, некоторое количество крови и перемешала ритуальным кинжалом. Настало время давать клятву.

Она, произнесённая нами по очереди сначала на языке олиев, а затем по-асконийски, содержала краткий и ёмкий пересказ моих требований. Я поставила большой и жирный плюсик Миведии, сформулировавшей экспромтом текст, что не позволял трактовать клятву двояко. Нашим бы законотворцам у неё поучиться!

Затем жрица подошла к статуе и, снова произнеся что-то на тайном наречии, начала поливать из чаши её тело, высеченное из телесного цвета камня. И тут все почувствовали вибрацию, шедшую, казалось, отовсюду. Миведия удивлённо вскрикнула, рухнула на колени и склонилась, коснувшись лбом ступеней. Все остальные повторили её движение. Я, чтобы не отделяться от коллектива, тоже бухнулась ниц, размышляя, к худу или к добру все эти побочные эффекты.

Когда вибрация прекратилась, жрица встала, и мы следом.

— Внемлите! — с благоговением в голосе произнесла старушка. — Я слышала глас богини. Великая Мать явила свою волю. Она не только приняла нашу клятву, но и скрепила её родственными узами. Теперь ты, Эльсина, и ты, Берис, вошли в семью правителей Ласконии.

Я внимательно посмотрела на статую и удивилась тому, что на поверхности камня не осталось ни единого следа жертвенного возлияния. Ни капельки, ни лужицы на постаменте. Решив задать вопросы позднее, оторвала взгляд от экзотичной фигуры и последовала за новыми родственниками наружу, снова почтительно поклонившись на прощание.