Глава 23. Ярость его светлости
В зеленых глазах мелькнул испуг, который тут же сменился уже знакомым вызовом.
— Бумаги? — с деланным удивлением переспросила принцесса. — Какие бумаги? Вы, случайно, не перегрелись на солнце, ваша светлость? День сегодня был жаркий, вот и мерещится всякое…
— Те, которые ты отобрала у курьера? — процедил он, едва сдерживаясь, чтобы не схватить мерзавку. Прижать к стенке, запустить пальцы в тщательно уложенные локоны, впиться в манящие губы…
“Не надо… — шепот — еле слышный, почти неощутимый. То ли внутренний голос, то ли отзвук собственных мыслей. — Не простит…”
Нужно ли Джеральду ее прощение?
— Я?! Отобрала?! — в широко распахнутых глазах засияли лукавые искорки. — Хрупкая девушка у здоровенного мужика?!
— Ты и твой сообщник, — от мысли о нем герцог заскрипел зубами. Курьер не смог ни назвать, ни внятно описать мерзавца, но утверждал, что именно тот огрел его по голове и связал.
— Не понимаю о чем вы.
— Вр-р-решь! — кулак врезался в настенную панель, и костяшки пальцев свело вспышкой боли, но Джеральд едва обратил на это внимание. — Ты провела с ним ночь, шлюха! Кто он?! — он схватил девушку за плечи и тряхнул, отчего ее голова мотнулась и ударилась о стенку. — Скажи, кто он, и я убью его!
***
От последнего обвинения я опешила.
— Что за гнусные намеки?! Я провела ночь в своей спальне.
Подумаешь: вернулась после полуночи и под личиной горничной. Надо же было как следует изучить добытый в неравном бою трофей без риска, что герцог ворвется и все отберет.
— Нет, вы точно не в себе! — продолжала я, все больше проникаясь праведным негодованием. — Думаю, в этом повинен распутный образ жизни, который вы ведете, ваша светлость. Я не раз говорила, что злоупотребление горячительными напитками не доведет до добра. Попробуйте воздерживаться от вина хотя бы неделю. Обещаю: результат вас приятно удивит.
И без того темные глаза регента еще больше потемнели от ярости. Но я не умею вовремя остановиться.
— И меня пугает ваша кровожадность. Откуда такое желание убивать? Скажите, в вашем роду не было случаев умопомешательства? Ай…
Герцог вдруг стиснул пальцы. Ой, кажется, сейчас будут убивать одну не в меру языкастую принцессу!
От стальной хватки заболели плечи. Я бесполезно трепыхнулась, чувствуя себя хрупкой веточкой, которую вот-вот переломят надвое. Нечего и мечтать применить коронный прием тетушки Сванхильд, Джеральд Ракхэм — это вам не пухлячок-дворецкий, он воин.
Мужчина надвинулся, вжимая меня в стену, обжег налитыми кровью глазами.
— Ты — мое помешательство, Айр-р-рис, — прорычал он. — Мер-р-рзавка! Др-р-рянь! Мне надоело играть по твоим правилам! Нахрен хоглунов отбор, я пр-р-росто сделаю тебя своей! Помечу, опозорю. И женюсь!
Он стиснул меня так, что ребра затрещали, впился в губы поцелуем — грубым, злым, болезненным. Задыхаясь, я бессильно колотила кулаками по плечам и понимала, что абсолютно беспомощна перед ним.
Слов нет, какое мерзкое ощущение.
***
Он целовал ее, подчиняя и наказывая. Девушка сперва сопротивлялась, а потом обмякла. Не вспыхнула в ответ страстью, просто обвисла безжизненной куклой. Это так поразило его, что Ракхэм сам оторвался от ее губ.
И отпрянул, напоровшись на полный отвращения взгляд.
— Проклятье, Айрис, — простонал Джеральд. Он хотел ее до боли, ненавидел за сопротивление.
И не знал, как получить.
— Дрянь, — повторил он в бессильном гневе. — Какая же ты дрянь…
- Ты тоже не подарок, — холодно ответила принцесса.
Она умела держать лицо, только в конце голос дрогнул от страха. И Джеральд увидел себя вдруг, как со стороны: взрослый мужчина, неспособный совладать восемнадцатилетней девчонкой иначе, как запугиванием и силой.
Его снова скрутило от злости — на этот раз на себя. Он грубо отшвырнул девушку, словно пытаясь избавиться от соблазна. Она пробежала пару шагов, упала на диван и замерла там, охватив себя руками за плечи.
— Чего ты хочешь?! — со злой тоской спросил герцог.
— В данный момент: удалиться в свои покои, — она встала.
— Сидеть! — рявкнул Джеральд. Раз уж получилось поймать Айрис без телохранительницы, он не собирался так просто ее отпускать. — Повторяю: чего ты хочешь? Чего тебе не хватает, зачем дуришь?
— Вопрос скорее в том, чего я НЕ хочу, — на удивление спокойно и рассудительно, без своих обычных насмешек отозвалась девушка. — Я не хочу быть твоей женой.
Джеральд скрипнул зубами. Не новость, но по-прежнему задевает…
— Почему?
— Ты мне не нравишься.
— Почему? — повторил он, еле удерживаясь, чтобы не сорваться снова.
Что значит “не нравится”? Женщина должна быть покорной воле мужчины, подчиняться и терпеть.
Какого демона он вообще с ней разговаривает вместо того, чтобы овладеть прямо здесь, на этом кресле?!
Но неведомая сила продолжала удерживать его и шептать, что стоит дать волю рукам и желаниям, как Айрис Ильден будет потеряна уже навсегда. Не простит, не забудет. А то и прирежет при первом удобном случае.
И он продолжал этот глупый, бессмысленный разговор.
Принцесса пожала плечами.
— Твое поведение, отношение к женщинам. Не хочу превращаться в племенную овцу. Ты сам сказал, что жена — собственность мужа. Быть твоей собственностью меня совершенно не прельщает.
В глазах потемнело от злости. Она еще выставляет условия?! Как будто ее кто-то спрашивает?! Женщина — всегда собственность. Отца, брата, мужа. Слабый пол оттого и называется слабым. Они беспомощны, неспособны самостоятельно разобраться в жизни и постоять за себя.
У нелюдей все не так, но на то они и нелюди.
Куда катится мир?! Не дай Годрос завтра его конь заявит Джеральду, что не хочет больше быть его собственностью и предпочитает сам выбирать себе хозяина.
— А чьей — прельщает? — как со стороны услышал герцог свой голос. И снова удивился, что ему хватает выдержки вести этот разговор.
Но так надо. Силой сейчас он ничего не добьется, придется пойти на уступки. Окрутить, убедить несговорчивую стерву. Заставить выдать имя соперника и расправиться с ним. Когда Айрис увидит, что ее любовник не в силах защитить ее, она вынуждена будет покориться.
Слабый всегда покоряется сильному, а женщина — мужчине.
***
Уже прогресс! Его сиятельство наконец-то осознал, что он не предел мечтаний для юной девы. И озаботился вопросом почему. Какая похвальная любознательность.
Меня тянуло ответить на вопрос развернуто и в подробностях, ядовитые фразы рвались с языка. Но я сдерживалась.
Потому что видела — герцог тоже едва держится. И прошлой демонстрации хватило, чтобы оценить возможные последствия нашей общей несдержанности.
Больше всего сейчас хотелось забиться в угол, чтобы там плеваться, тереть губы и хныкать. Но обострившееся до предела чутье подсказывало, что любое резкое движение, и у Ракхэма окончательно сорвет башню.
Меня словно засунули в клетку с разъяренным медведем. Оставалось выйти из нее живой и с полным набором конечностей.
— Так чьей ты хочешь быть?
— Ничьей.
— Врешь!
— Не вру. Я выйду замуж только за человека, который не будет видеть во мне вещь или устройство для производства сыновей.
На лице его светлости отчетливо отобразилось: “А зачем ты еще нужна?”.
— Не хочешь детей? — с подозрением спросил он.
— Хочу. Но двоих или троих, а не десяток. И я ищу мужчину, который будет относиться ко мне уважительно: не станет орать, хватать до синяков, — я демонстративно потерла плечо — точно будет кровоподтек, сволочной Ракхэм. — Не лишит права распоряжаться деньгами под предлогом того, что я дурочка и все равно их потеряю. Не станет запирать в башне, таскать по коридору и бить на глазах у слуг, — последние слова я, забывшись, буквально выплюнула ему в лицо.
Вид у герцога стал ошарашенный.
— На ты же сама меня довела! — воскликнул он.
Ну прелесть! Теперь я виновата, что кто-то не умеет или не желает себя контролировать?
Уже набрала воздуха для очередной обвинительной речи, но вовремя опомнилась.
Для чего? Я что: его перевоспитывать собралась? Взрослого мужика, почти вдвое себя старше?! Смешно!
Герцог должен сам понимать, что творит, когда распускает руки. Розмари рассказывала, что во многих семьях это норма, когда в сердцах муж дубасит благоверную, а потом рыдает и просит прощения на коленях, но меня никогда не привлекали подобные игрища.
Так зачем спорить и пытаться что-то объяснять? Мне нужно отделаться от него и завершить отбор, а не доказать, что я права.
Я опустила взгляд.
— Да, довела. Простите.
— Снова притворяешься? — с подозрением спросил герцог.
— Нет. Мне жаль, что все так вышло.
— Мне тоже, — признал он после паузы. — Прости, что сделал это при слугах.
Кажется, его светлость только что пообещал, отныне бить меня только за закрытой дверью. Мило.
Я кивнула в знак того, что услышала его слова. И когда герцог воспринял это как прощение, не стала его разубеждать. Даже если бы простила, мой счет к Ракхэму включал не только те унизительные шлепки.
И вовсе я не злопамятная: отомщу и забуду.
— Рад, что мы поговорили и все выяснили. Теперь ты отменишь отбор?
Ну вот: приехали…