Глава 32. О пользе сновидений

Надежда Маркова, Юлия Архипова, Наталья Белавина спасибо за наградки!:) Мне очень-очень приятно, что книга вам нравится!:)

В темном переулке бродяга с испитым лицом стукнул менестреля дубинкой по темечку и подобрал шкатулку. Увидев ее содержимое, нервно икнул, сунул за пазуху и побежал к знакомому скупщику краденого.

Но не добежал. Поскользнувшись плюхнулся в огромную грязную лужу посреди мостовой (очевидцы божились и клялись, что еще пятью минутами раньше оной лужи и в помине не было). Плюхнулся неудачно, забрызгав сапоги проходившему мимо дворянину.

По приказу возмущенного дворянина слуги выдернули оборванца из лужи, готовясь бескорыстно преподать урок хороших манер. Бродяга орал и отчаянно сопротивлялся чужой доброте. Живой пример того, что законопроект об обязательном образовании, принятый в Ротланде — полная глупость. Смерды темны, невежественны и жаждут остаться таковыми.

У оборванца почти получилось освободиться, когда ветхая ткань куртки не выдержала нагрузки и разошлась. Браслеты с мелодичным звоном полетели под ноги дворянину. Тот полюбовался на узор из рун и драгоценных камней, и сообразил, что в его руках подарок, достойный регента.

Ограбленный дворянином бродяга пробовал было возмутиться, за что получил второй урок хороших манер, а после отправился в канаву, для осмысления полученных знаний.

А путешествия Оков по столице продолжались. Дворянин отнес браслеты домой, где они и были в тот же вечер похищены горничной, взятой в дом без рекомендаций за хорошенькое личико и не слишком трепетное отношение к девичьей чести.

Легендарная Софи Соло по прозвищу “Золотые пальчики” даже успела донести свою добычу до скупщика, дом которого всего три часа спустя буквально смыло внезапно забившим из-под земли горячим источником. Бурный поток воды подхватил Оковы и, как знать, куда бы вынес, не окажись на его пути отряд полицаев.

В отделение браслеты попали вместе с другими вещдоками. Их тщательно перерисовали, наклеили бирку и убрали в сейф для вещественных доказательств. Ненадолго, потому что пристрастившегося к картам лейтенанта уже осенило, как можно поправить свое финансовое положение. Оставалось только раздобыть ключи и дождаться вечера…

Воздух над столицей потрескивал и искрился от божественного внимания. В небесах глухо рокотало, собирались и расходились тучи. Обычно тихое море волновалось, с остервенением грызло гранит набережной, ветер налетал, заставляя флюгера бешено крутиться. Выли собаки, ржали кони, малышка Данду, жалобно трубила в стойле, чувствуя неладное. Крысы собрали пожитки и серой пищащей волной выплеснули на тракт, до икоты напугав приехавших на ярмарку крестьян.

То тут, то там вспыхивали пожары, гнили и ломались еще вчера крепкие доски, протухало свежее мясо, исцелялись неизлечимо больные и падали замертво здоровые. Вошедшие в азарт боги раскачивали маятник причинно-следственных связей, заставляя опасно натягиваться управляющие мирозданием нити…

— Хватит! — удар посоха обрушился, стирая картинку. По поверхности пруда побежали круги.

— Вы что творите?! — Годрос свел брови и сурово посмотрел на враз присмиревшую сестру. — Вам сколько лет, придурки?! Ладно Трикс, мы все знаем, что он из себя представляет. Но ты, Бринна?! Как ты могла?!

— А что такого-то? — с вызовом фыркнула богиня, как нашкодивший подросток.

— Что такого?! Да вы чуть было не угробили Ильденбург! А может и половину Виндара! Лимит допустимых вмешательств превышен почти в сто раз! Сама посмотри!

Бог власти вскинул посох, рисуя прямо в воздухе сложную проекцию причинно-следственных связей. Запущенные божественным спором цепочки событий уже вплелись в общемировое полотно и обещали ближайшее время привести к эпидемии, трем военным конфликтам и волне-цунами, которая смоет остров Кайсен со всеми его жителями.

— Мда… малек не рассчитали, — убито пробормотал Трикс.

- “Малек не рассчитали”, - передразнил его старший брат. — Уберите за собой! И чтобы больше не устраивали подобного! Пари есть пари, играйте честно, не вмешивайтесь. Пусть смертные сами решают свою судьбу. Или мне придется запереть в бутылке уже двоих.

Бринна побледнела. Трикс пожал плечами. Признавать вслух не хотелось, но по-хорошему братец был прав. Они заигрались. И подвергли опасности весь мир.

Бог-шутник с тайной надеждой вгляделся в нить, отмечающую судьбу Оков и выругался. По всему получалось, что опасный артефакт будет у герцога не позже завтрашнего вечера. Вот паскудство-то!

“Прости, девочка, — мысленно обратился он к своей подопечной. — Я ничем больше не могу тебе помочь. Разве что…”

Влиять на события, не имея перед глазами картинки, сложнее, но недаром Трикс — бог слепого случая. Воздействие нежное, почти неощутимое на фоне той грубой игры, в которой они только что состязались с Бринной. Булавочный укол рядом с ударом дубинки. Просто ветерок влетел в распахнутое окно, приподнял лежащий на столе рисунок с Оковами, бережно вынес прямо к ногам проходящего по коридору мужчины с профессионально неприметной внешностью.

Мужчина остановился, поднял лист. Скользнул взглядом по изображению и изменился в лице.

— Это же… — пробормотал он. И осекся, словно его кто-то мог подслушать.

***

Тьма, запах цветов и уже знакомые объятья.

— Снова ты, — с притворным негодованием фыркаю я. И даже делаю вид, что хочу освободиться.

— Снова я, — соглашается мужчина из грез. И, конечно, не отпускает.

Мы лежим на белоснежных простынях. На мне лишь ночная сорочка, на нем брюки из тонкого полотна. Горячие руки обнимают, скользят по спине, сминая ткань. Губы обжигают шею и ключицы, спускаются ниже.

Поцелуй прямо сквозь тонкий батист — бесстыдный и восхитительный. Поцелуй туда, куда приличным мужчинам и смотреть-то не полагается лишний раз.

Тело словно прошивает разряд молнии, с губ срывается тихий стон, но я все же нахожу в себе силы отпихнуть его.

— Я предупреждала: не распускай руки!

— Почему? — вкрадчиво шепчет он. — Тебе же приятно, я вижу. И будет еще приятнее, обещаю.

Потому что я стесняюсь! Боюсь этих незнакомых чувств и желаний. И даже во сне не готова на большее, чем просто поцелуи.

Пока не готова.

— Потому что не хочу!

Смеется.

— Врешь.

Ну, вру. Имею право, между прочим.

— Будешь наглеть — снова свяжу.

— Хорошо, — фантом с внешностью Тильберта ван Россэна улыбается и ласково отводит с моего лица непослушную прядь. В его глазах плавятся страсть и нежность — гремучее сочетание, сладкий яд для девичьих сердец. Он чуть нависает надо мной — полуобнаженный, мускулистый, просто мужчина-мечта.

— Я усвоил урок, моя леди. Все будет только так, как хочешь ты, — от хриплого голоса по телу бегут восхитительные мурашки. И я сама тянусь к Тильберту, потому что он такой красивый и так восхитительно целуется, и просто до зуда в пальцах хочется потрогать его везде…

Ну ладно, не везде. Ниже пояса я стесняюсь, хотя он уже не раз просил. Может, потом… Пока мне хватает видеть, как он вздрагивает и замирает от моих прикосновений. Нравится сидеть на нем сверху и чуть царапать, гладить, целовать, прикусывать, испытывая его выдержку. Сладкое ощущение власти над сильным опасным зверем. Власти, которую он вручил сам, добровольно. Это ощущение кружит голову, заставляет смелеть, идти дальше, позволять ему и себе больше, чем собиралась.

Хорошо, что он ненастоящий. С настоящим я бы не решилась быть такой бесстыжей.

— Опять будешь меня мучить?

— Ага, — я склоняюсь, чтобы лизнуть его в шею, царапнуть коготками по груди. И замираю, поймав взгляд расширенных зрачков. Осознание чужого возбуждения сводит с ума, все труднее помнить, что это просто сон.

Все больше хочется, чтобы сон оказался реальностью.

— Не надоело все контролировать?

— Неа… — разве может надоесть это упоительное ощущение, когда я кусаю его — легонько и нежно, и чувствую, как он вздрагивает всем телом?

— Развратница… — шепчет мой сладкий сон.

— Тебе что-то не нравится? — невинно спрашиваю я, перед тем, как снова укусить его.

Долгий выдох сквозь зубы.

— Нравится… Всегда мечтал о такой, как ты: умница на людях, демоненок в постели.

Я блаженно жмурюсь от этих слов и льну к нему, как кошка. В бедра упирается что-то твердое, даже примерно догадываюсь что именно. С этой частью своего тела сон настойчиво пытается меня познакомить уже которую ночь.

— Выходи за меня, Айрис, — просит он, а нахальные руки снова лезут под сорочку.

Я смеюсь:

— Как я за тебя выйду, ты же сон? — шлепаю по бесстыжим лапищам. — Ужас до чего наглый, прямо как настоящий.

Он вдруг замирает.

— А я тебе нравлюсь, Айрис? Ну, тот, настоящий?

Я пожимаю плечами. Что за глупый вопрос?

— Наверное нравишься, если я с тобой целуюсь. Хотя, если в следующую ночь приснится Эдвин, не буду возражать.

На его лицо набегает тень, из глаз исчезает нежность. Тильберт до хруста стискивает челюсть и опрокидывает меня на кровать. Нависает сверху, и на мгновение становится страшно.

— Никакого Эда, — резко и жестко говорит он. — Никогда! Если ты моя, ты только моя.

Ого! Не думала, что мой развратный сон умеет быть таким… Таким властным, опасным, злым.

Но мне это нравится. И нравится, когда он перехватывает мои запястья и прижимает их к постели, когда склоняется сверху, чтобы поцеловать, показывая, что теперь он будет вести в нашей игре.

Я расслабляюсь, отпускаю, отдаю контроль. И это почти так же приятно, как самой ласкать и мучить мой сон.

Горячее тело опускается сверху, в бедра снова упирается твердая штуковина, которую тетушка Сванхильд поэтически именовала то “болтом”, то “разводным ключом” — да, гномы настоящие мастера эротических метафор.

Если сон продолжит настаивать, однажды я сдамся. Уступлю хотя бы из любопытства, интересно же на что похоже обещанное романами “неземное блаженство”.

Внезапная мысль заставляет меня отпихнуть мужчину.

— Подожди, разве может присниться что-то, чего никогда не пробовал наяву?

— О чем ты?! — он останавливается и замирает надо мной, вглядываясь в лицо лихорадочно блестящими глазами.

— Ну, я же не знаю как это — быть с мужчиной. Значит, ничего похожего на правду мне присниться не может. Или… — нехорошая мысль заставляет взглянуть на него с подозрением, — ты не совсем сон?

— Совсем, — заверяет он, возобновляя наглые поползновения. — Совсем-совсем, кем мне еще быть?

А глаза такие честные.

— Тогда почему мне снится, что я с тобой обжимаюсь, если наяву такого не было ни разу?

— Ты еще скажи, что хоть раз летала наяву, — с подначкой отвечает сон.

Наяву — нет, а вот в ночных грезах бывало.

Выдыхаю с облегчением. Все-таки сон. Просто такой до ужаса настоящий, что об этом легко забыть.

***

Не успела порадоваться своей победе, как пришла новая головная боль — "срамные картинки" для второго этапа.

Где взять?

Что вообще способно смутить взрослого опытного мужчину? Ума не приложу.

Да, как выяснилось совсем недавно, я ужасная развратница. От таких непристойных снов любая приличная леди умерла бы со стыда. А я хожу по дворцу, гордо подняв голову, и подкалываю Тильберта ван Россэна за завтраком.

Я еще думала после первого сна: не начать ли терзаться из-за собственного распутства? А после второго махнула рукой и решила, что мне все нравится.

Может это та самая обещанная графиней внутренняя богиня шалит.

Но всей скрытой во мне порочности недостаточно, чтобы придумать достойное испытание женихам. Просто опыта не хватает.

До снов за мое образование в этой области отвечали исключительно любовные романы, на страницах которых полыхали вулканические чувства. Страдала юная и невероятно прекрасная героиня, рычал и сверкал глазами герой — внешне жестокий и властный, но в душе одинокий и ранимый, ищущий ту единственную, которая его отогреет и научит любить. Злодеи лелеяли коварные замыслы, в клочья рвались корсеты и страсти…

Но когда дело доходило до дела авторши стыдливо умолкали, сводя все к "томлению плоти" и "сладостным лобзаниям". Пожалуй, я бы до сих пор плохо представляла себе, что именно происходит за дверьми супружеской спальни, если бы не лекция на тему гаек и болтов, прочитанная тетушкой Сванхильд.

Так что в теории процесса я, можно сказать, разбираюсь. Но не настолько, чтобы говорить о ней без смущения. А уж как застыдить своих женихов вовсе не представляю.

К тому же была проблема и посерьезнее: дядюшка Хельдик до сих пор не нашел однозначных улик, подтверждающих воровство Сакремоля. То есть — деньги из бюджета утекали совершенно точно. Но доказать, что они утекают не куда-нибудь, а в личный карман графа оказалось той еще задачкой.

Этот хитрый жук воровал отнюдь не в гордом одиночестве, половина кабинета министров участвовала в его схемах. Найденные моим аудитором ниточки вели то к одному, то к другому чиновнику. Деньги проходили сложный путь через посредников и подставных подрядчиков, прежде чем осесть у ворюги.

— Дай две недели, и я отслежу всю цепочку, — предложение гнома заставило меня схватиться за голову и застонать.

— У нас нет двух недель!

У нас не было даже двух дней.

***

Наверное, мне будет очень грустно, если этот сон перестанет сниться. Потому что с Тильбертом из сна можно не только целоваться, но и задушевно болтать, лежа в обнимку.

Еще бы он не лез куда не следует.

— Хочешь, я сделаю тебе массаж? — предлагает мужчина из грез, после того как я снова отпихиваю его и обещаю связать, если не угомониться.

— Зачем? Я не больна.

Массаж мне делала Сванхильд в детстве, когда я сильно простудилась. Жесткие ладони гноммы растирали грудь и спину, нанося мазь, настоянную на ста двадцати целебных травах. От нее становилось холодно и жарко одновременно, а сладковатый запах мяты и камфоры с тех пор накрепко связан в моем сознании с болью в горле и шерстяным кусачим одеялом.

— При чем тут болезнь? Это приятно.

И совсем не приятно, я помню. Даже немного больно.

— Ври больше! Ты просто хочешь добраться до моих “тугих холмиков”.

— Какие холми… — он смотрит на меня с изумлением, а потом хохочет. — Это ты про них? — рука нахально ложится на грудь, уже который раз.

— Угу, — надо бы его снова шлепнуть, но лень. — Вот чего ты все время туда лезешь? Медом намазано, что ли?

— Лучше, — внезапно охрипшим голосом признается Тильберт, и мне вдруг становится жарко и стыдно.

— Думала, ты уже вышел из того возраста, когда хочется титю, — я говорю это намеренно насмешливо, почти грубо. Но он не обижается.

— Из этого возраста я выйду лет в семьдесят, не раньше. Так что насчет массажа?

Он убеждает, клянется, что всего лишь разомнет мне спину, расписывает, как это здорово.

Ладно, почему бы и нет? Это всего лишь сон.

Сорочку приходится снять, и я ощущаю себя пугающе беззащитной, когда на кожу падает масло, а мужские руки впервые касаются обнаженной спины.

Твердые ладони с силой надавливают на лопатки, отчего по всему телу бежит горячая волна.

Ой… кажется, это действительно приятно.

Ой… похоже, я просчиталась. Совсем не учла насколько это приятно.

Всего лишь поглаживания, то нежные и вдумчивые, то сильные, почти до боли в мышцах, но горячие мурашки расходятся по телу от каждого прикосновения. Я вцепляюсь пальцами в простыни, сминаю их, вздрагивая и еле удерживаясь, чтобы не застонать.

— Ты прекрасна, — говорит Тильберт. Тяжесть его тела давит на бедра, а руки сжимают и гладят кожу. Это не сравнить с моими нахальными, но неумелыми экспериментами, принц играет на мне, словно на клавикордах, заставляя ежиться и жмуриться от удовольствия. — Выходи за меня.

Дорожка поцелуев вдоль позвонков заставляет вздрагивать и кусать губы.

— Эй, ты обещал не распускать руки!

Почему мой голос звучит так хрипло?

— А я и не руками это делаю, — еще один поцелуй — обжигающе-нежный поцелуй. В шею. Теплое дыхание щекочет волосы. — Скажи, что выйдешь за меня, — снова нежные поглаживания. — Пожалуйста…

Если подумать, то он всего лишь сон. Почему бы и не выйти замуж во сне?

Уже открываю рот, чтобы сказать “да”, но что-то мешает.

— Сначала надо завершить отбор.

Не вижу его лица, но точно знаю — Тильберт раздосадован. Ожидал другого?

Его руки возобновляют свой бег по моей спине.

— Зачем тебе этот балаган, девочка?

— Так балаган же! Весело, — беспечно объясняю я. — У меня было суровое детство: ни цирка, ни клоунов, свинцовые болванки и кузнечный молот вместо игрушек. Хоть теперь оторвусь…

— А на самом деле? — ладонь чуть надавливает между лопаток, позвоночник отзывается легким хрустом. Ох… как же хорошо! Неужели наяву будет не хуже?

— Не скажу.

Не хочу в сотый раз вспоминать почему все это устроила. И причины, по которым никогда не выберу тебя, мой такой сладкий, такой бесстыдный и соблазнительный сон…

Кстати, говорят, во снах приходят озарения и ответы.

Проверим?

— Можешь мне помочь? Как прижать казнокрада?

— А подробнее?

Спутанно объясняю свою проблему с Сакремолем и его отчетами. Руки прекращают гладить и мять мою спину.

— Серьезный вопрос, дай-ка подумать.

Короткий поцелуй в плечо, и Тильберт опускается на кровать рядом. Проводит рукой по моим спутанным волосам. Он сам немного растрепан, но от этого кажется еще более привлекательным — каким-то домашним и моим.

Я поворачиваюсь к нему лицом и ойкаю, вспоминая про сорочку. Всего мгновение и тонкая ткань снова надежно прикрывает тело.

Ну ладно: не слишком-то надежно. Она вся в кружеве и слишком тонкая, обрисовывает все изгибы и выпуклости. Но не в платье же мне валяться на постели?

— Я уже все видел, — с хитрой улыбкой говорит сон. — Можешь больше не прятаться.

— Перебьешься. Так что с бумагами?

— Бумаги… Поправь, если ошибаюсь, но сейчас деньги уходят в никуда и появляются уже у Сакремоля?

— Да. Можно отследить всю цепочку, но на это нужно время, а его нет.

— Тогда попробуй зайти с другого конца. Поройся в личном архиве Сакремоля, там должна быть информация откуда он получает денежные вливания.

— Так он и допустит меня в свой архив!

— Попроси меня о помощи. Настоящего меня, наяву, — он подносит мою руку к губам и целует в раскрытую ладонь. — Я не откажу, Айрис. Я ни в чем тебе не откажу.

Ага, не откажет. Но страшно подумать, чего потребует взамен. А я до сих пор должна свидание…

Но мысль с бумагами Сакремоля интересная. Надо будет ее потом подумать.

— Тогда еще вопрос. От чего краснеют мужчины?

— Хм-м-м… Краска, свекольный сок?

— Да нет же! Что-нибудь непристойное, от чего им станет неловко и стыдно. Мне нужно смутить тебя… ну, то есть настоящего тебя.

Смутить — не знаю, а вот озадачить свой сон у меня вполне получилось.

— Зачем?

— Для испытания. На руку королевы могут претендовать только скромные и благонравные юноши.

— Скромнее меня не найти во всем королевстве, вот увидишь. Я такой скромный, что по сравнению со мной воспитанница монастыря просто распутная девка, — вкрадчиво шепчет он на ухо.

— Балабол ты! А я серьезно. Даже если предупредить всех женихов заранее, не каждый сумеет покраснеть на заказ.

— Я сумею.

В тебе-то я не сомневаюсь, мой бесстыжий сон. Также, как не сомневаюсь в настоящем Тильберте. Этот скользкий тип изобразит что угодно и так убедительно, что дамы будут рыдать и сморкаться в платочек.

Но что до остальных?

Если я не успею найти компромат на Сакремоля (а я не успею, второй этап уже завтра), то мой отбор спасет только на редкость показательное и искреннее смущение всех кандидатов. Такое, чтобы даже у герцога рука не поднялась отсеять моих женихов по причине их бесстыдства.

Короче, мне надо срочно вогнать в краску целую толпу взрослых наглых мужиков. Как?!

— Извини, тут я тебе не помощник, — открещивается сон, и у меня остается неприятное ощущение, что он не особо жаждет помогать соперникам.

Прямо как настоящий Тильберт.