Глава 12

Ночная тьма сгущалась стремительно. Словно небо опускается ниже, а из лесов выползает мрак. И в нём — свивает кольцами древний ужас.

Шум и суета за моей спиной. Лязг железа. Вспышки пламени. Прямо на стене в огромных чанах греют смолу. Раздаются короткие команды… бегают люди, гремя железом, занимают места через каждый метр на стене… ночь расцветает огнями факелов, которые зажигают по всему периметру. Я ни на что не обращаю внимания. Только на медленно, плавно приближающиеся бледно-зелёные светляки внизу. Мне страшно пропустить, когда они окажутся совсем близко.

Их слишком много. Невероятно много. Становится страшно — если они прорвали Границу, то неужели потому, что защитники больше не смогли держать строй?.. изо всех сил борюсь с дурными мыслями. Север огромный. Возможно, нашли обходные пути. Хотя заставы, система разведчиков, приграничные форты, между которыми быстро передаются донесения… всё это так часто обсуждалось при моих родителях, когда мама ещё брала меня с собой на такие совещания, что я волей-неволей нахваталась. И думала, что Браселана защищена надёжно.

Тем более, твердыня Первого меча. Как в здравом уме ламии вообще рискнули сюда сунуться? Почему именно сейчас, если веками здесь было так тихо, что лишь упрямство Доминика заставляло гарнизон до сих пор поддерживать боеготовность и держать отточенным оружие, а смолу — в гигантских чанах наготове?

У меня нет ответов на эти вопросы. Уверена, если бы сейчас здесь был Доминик, он бы всё мне объяснил. Но его нет.

Значит, пора на деле доказать то, что я так легкомысленно заявляла всем этим людям. Которые теперь и мои люди тоже.

В замке Ройс теперь есть хозяйка.

…Ламий настолько много, что даже после того, как их сшибают огромными валунами, жалят стрелами и обваривают смолой, всё новые и новые лезут на нас, яростно шипя.

Эти хитрые гадины придумали обламывать тонкие молодые деревца и прислонять их к крепостной стене, забираясь по ним, как по лестницам. Гибкие и ловкие змеиные тела с ужасающей быстротой обвивают опоры. Взамен порубленных и сожжённых лезут три новые.

Ламии не ведают усталости. Их гонит вперёд звериная ярость. И они наполнены магией, светятся изнутри, излучают ужас, парализующий волю. Гипнотизируют людей одним взглядом. Я уже видела нескольких молодых солдат, которые, уронив копья, падали на колени и начинали трястись, закрывая лица ладонями. Никакие окрики Эдвина не работали, из них как будто выкачали всякую способность владеть собой. Остался лишь панический страх.

Я не могла их за это винить. Эти твари воздействовали на что-то древнее в глубине человека, что-то, что заставляет нас пугаться одного вида змеи, даже если это безобидный ужик. Есть вещи, которые происходят помимо воли, просто потому, что так велит нам всё наше существо. Дрожь, которой отзывается наше тело на случайное прикосновение, которого не ожидаешь. Это ведь тоже наследственная память о тех временах, когда мы жили бок о бок со смертью, которая могла поджидать тебя в траве или на ветвях деревьев. Спасался тот, у кого была быстрее реакция. Отпрыгнуть, закричать — предупредить других. Не трогать то, что противно. Не подходить к тому, что вызывает страх.

Человек может преодолеть такой сильный инстинкт самосохранения, только если есть какой-то другой, сильнее. Например, потребность защитить других.

Выживали те общины, где находились готовые пожертвовать собой. Отдать самое дорогое, что у тебя есть — твою единственную жизнь, чтобы жила твоя группа. Твоя семья, твой род, твоё племя. Пойти против инстинкта самосохранения. Выживали и давали потомство дети, родители которых готовы были закрыть их собой, лишь бы продолжилась жизнь. Все мы — потомки тех, кто умели жертвовать. Иначе нас бы здесь просто не было. Одиночки сгинули во тьме непролазных чащ, сожранные чудовищами древности.

Если мы здесь, в Замке, увидим рассвет — то лишь только потому, что тоже это умеем.

…Наверное, после нападения ламий в том лесу у меня обострилось чутьё на них. Но первую оскаленную голову, прекрасную и дикую в своей смертоносной красоте, я увидела, когда меня словно толкнуло что-то и потянуло к соседнему со мной зубцу стены. Ламия хищно улыбалась, покачиваясь, и рыцарь с копьём в руке застыл на месте, не донеся острого жала до бледно-зелёного тела с высокой и полной обнажённой грудью. Сейчас, когда хвост был скрыт за чёрным камнем стены, она как никогда напоминала прекрасную женщину. Казалось кощунственным обидеть такую красавицу, словно статуя древней богини ожила.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. И запела.

В этот раз у меня получилась другая песня. Это больше не была робкая и неуверенная колыбельная. Теперь из меня рвалось что-то грозное, мощное, больше похожее на боевой гимн.

Солдаты на стене замерли на мгновение, прислушиваясь. А потом с криками усилили натиск. У людей явно прибавилось энтузиазма. И руки, уже уставшие разить, снова поднимались с оружием.

Первой ламии снёс голову подоспевший Эдвин. Глянул на меня одобрительно. Остался рядом незаметной тенью и больше не отходил.

Как выяснилось, не зря.

Почему-то больше всего змеищ лезло именно в ту часть стены, где была я. Словно я была магнитом, который их приманивает. Это, с одной стороны, пугало. С другой — так будет проще остальным защитникам.

Песня лилась из моего горла ровным и сильным потоком. Я не чувствовала усталости. Энергия бежала по жилам с каждой победой всё сильней — с каждой изрубленной на куски ламией, с каждым торжествующим криком солдат.

Совсем не так, как было раньше.

Как будто моя магия усилилась многократно. Я вдруг вспомнила, мама мне, смущаясь, как-то сказала, когда я была ещё подростком — когда-нибудь выйдешь замуж, и станешь намного более сильной волшебницей. Я тогда не понимала, какая разница — замужем, или незамужем.

А вот теперь мне вдруг подумалось.

Когда я стала женщиной в руках любимого мужчины, это словно сорвало какую-то печать во мне. И энергия теперь струилась по венам легко и мощно, а я могла управлять ей, почти не прилагая усилий.

Потом наступил момент, когда я с ужасом поняла по звукам — ламии прорвались в двух местах одновременно. Здесь, где была я, их удавалось сдержать, потому что их движения замедлялись и становились сонными под влиянием моего пения. Но вот на противоположном, дальнем конце стены, куда я не успевала бы добежать, не рискуя соратниками поблизости, было, кажется, совсем плохо.

И тогда я ощутила злость.

Я не позволю причинить вред людям, которых мне доверил мой рыцарь! Я не отдам ламиям ни одной жизни в эту ночь.

По кончикам моих волос пробежало голубое пламя. Пальцы закололо.

В голосе словно зазвучало эхо — многих и многих голосов до меня. Мамин. Бабушки. Прабабушки. И тех, чьих имён я не знала. Чёрные камни завибрировали под ногами. Люди попадали на колени, затыкая уши.

Я больше не слышала ничего, кроме симфонии собственного голоса.

Петь.

Звучать.

Звенеть.

Бить наотмашь звуками своего голоса.

Создавать невидимый барьер.

Уничтожить — чтобы спасти.

Не пустить.

Не простить.

Последняя нота замерла в воздухе, дрожа, как тетива пущенной точно в цель стрелы.

А потом наступила оглушительная тишина.

Я стояла какое-то время, переводя дыхание и потирая измученное, саднящее горло. А потом бросилась к зубцам стены, посмотрела вниз.

Далеко под нами лежали, свитые в кольца и подрагивающие, тела умирающих ламий.

Ни одна из них так и не ворвалась в замок в ту ночь. И мы не потеряли ни одной жизни.

* * *

Я сидела, скорчившись в комок, под зубцом стены, там, где меня оставили силы. Мелко тряслась, обхватив себя за плечи. Нервное напряжение сказывалось. Зуб на зуб не попадал, и я не могла перестать. Только теперь до меня начинало доходить, чего мы избежали. И тело запоздало реагировало.

Эдвин, тяжело дыша, подошёл, посмотрел на меня, и уселся рядом, плечом к плечу.

Пару минут мы сидели так молча.

Потом он снял с пояса флягу. Открутил крышку, хлебнул, протянул мне. Он был очень бледный, но глаза горели торжеством.

— А ч-что, разве б-бабам можно? — поинтересовалась я.

— Бабам — нет. А боевым товарищам — можно. И даже нужно.

Я кое-как взяла у него из рук флягу непослушными пальцами, глотнула жидкого огня и закашлялась. Эдвин отобрал флягу, не дал сделать ещё глоток.

— Э-нет, дочка, больше не надо! Вдруг ты беременная, — философски заметил Эдвин. Я смутилась. — И нечего краснеть! У меня самого пятеро, жена вон, швеёй в Замке работает. Старшей дочери аккурат как тебе. Первого внука ждём, на сносях. Может, и родила как раз от волнения, пока мы тут на стене шумели, — добродушно усмехнулся усач.

Я невольно разулыбалась.

— Дыши давай, девочка, дыши поглубже, щас всё пройдёт, — увещевал меня Эдвин, как маленькую. Я послушно задышала. С каждым длинным выдохом мне становилось легче, и утихала дрожь.

Мы живы.

Мы живы.