Глава 13

На следующее утро я встала рано.

Когда спустилась, вся прислуга на кухне, до последнего человека, поднялась на ноги.

Торжественно сияющий, как начищенный пятак, повар вынес мне на протянутых руках пирог на большом блюде. Он был украшен засахаренными фиалками и марципанами. Я почувствовала, что сейчас разревусь.

— Нашей любимой госпоже, — заявил повар. И со всех сторон зазвучали аплодисменты.

Я вытерла ресницы и всхлипнула.

— Как у нас с мукой в Замке?

— На два года вперёд, — слегка удивлённо ответил повар.

— Ты можешь испечь такой же, только раз в пять больше? Ну, или пять штук таких же?

— Как прикажет моя госпожа, — ещё удивлённей ответил он.

К вечеру, когда всё было готово, я попросила разрезать гигантский пирог на много-много кусочков. И обошла каждого солдата гарнизона, каждого жителя Замка. Дочке Эдвина пришлось дать сразу два — прозорливый дед был прав, она и правда разрешилась от бремени ночью. Долго упрашивала меня позволить назвать малышку Роксаной. Пришлось разрешить. Её муж был одним из тех, кто защищал нас этой ночью на стене. Если бы я струсила, или послушалась запретов и не пошла вчера на стену, возможно он бы не вернулся к семье с очередного дежурства.

* * *

На следующий день Эдвин подошёл ко мне сам, когда я руководила перестановкой в большой столовой. Надо было как-то обуютить это место. Вместе с экономкой нашла парочку симпатичных гобеленов и старых ковров, которые валялись в кладовых, потому что Доминик считал непрактичным «все эти пылесборники», как возмущённо заявила мне Розина. Мы вдвоём решили, что надо срочно исправлять ситуацию. Ещё и цветов наберём, и букетов насушим, как только в округе станет безопасно.

Усач отдал мне честь и стал бодро рапортовать.

Сообщил, что специально отправленные отряды прикопали всех ламий в лесу. Ни одной живой не оказалось. Моё «ангельское» пение угробило всех нападавших до единой. В окрестностях тоже было тихо, посланные разведчики вернулись невредимые и без новостей. Тем не менее, отряды дозорных на стене усилили.

— И это… ещё одна просьба лично к вам, миледи, — слегка смущаясь и переминаясь с ноги на ногу, добавил Эдвин.

— Конечно, всё что потребуется! — удивлённо ответила я.

— Вы не могли бы каждый вечер приходить на стену и того… ну… прогуливаться полчасика? Кружочек вдоль всей стены, или парочку. Если не затруднит вашу милость, конечно.

— Разумеется! — я разулыбалась. — Что, уже не так раздражает моё присутствие там? Надо помочь повыглядывать ламий?

Эдвин широко улыбнулся в ответ.

— Да нет, с этим и мои лоботрясы справятся, у нас теперь бдительность такая — муха не пролетит!

— А зачем тогда? — я даже как-то растерялась.

Начальник караула заговорщически мне подмигнул.

— Ваше присутствие моих ребят вдохновляет. Все теперь боятся опростоволоситься и стараются как не в себя. Говорят, вдруг наша принцесса посмотрит, а мы опозоримся. Вы б видели! Таких начищенных до блеска кирас я от них не мог добиться даже звездюлями.

«Наша принцесса».

Мне стало так тепло от этих слов.

— Конечно. Конечно, я буду приходить!

Я протянула руку Эдвину для рукопожатия.

Он склонился с грацией придворного вельможи, поцеловал кончики моих пальцев и бодро отдав честь, поспешил обратно в караульную.

* * *

Спустя две недели Замок приобрёл почти жилой вид. Я облазила и чердак, и подвалы, и каждую заброшенную и закрытую жилую комнату, утопающую в паутине. Раздобыла кучу интересных вещей. Служанки вычистили и вытряхнули ковры и гобелены, вымыли окна, изгнали пауков. Я даже тяжёлые шторы из старинного бордового бархата нашла для спальни! Уж не знаю, чем они раздражали Доминика, но мне ужасно понравились. Пыль из них, конечно, полдня пришлось вытряхивать, и ещё прожаривать на солнце дня три.

В нашей комнате нашлось место и для шкафа, и для комода с зеркалом, и для круглого пушистого ковра из кудрявой овчины, в который было так уютно опускать босые ноги по утрам.

Спальня стала почти идеальной.

В ней не хватало только самого главного компонента, без которого мне было очень трудно засыпать по ночам.

Счастье было слишком коротким. Как пролетевший в небе метеор. Я не успела даже как следует насладиться и прочувствовать. Могла только бесконечно перебирать перед сном, снова и снова, минуту за минутой. Каждое слово, каждую улыбку, каждое прикосновение.

Вот я лечу с лестницы, и приземляюсь аккуратно в подставленные мне руки. Молниеносная реакция профессионального воина. И на его месте любой другой бы поспешил опустить принцессу на пол и рассыпаться в потоке дурацких извинений и приторного волнения, не ушиблась ли я, и чем помочь такой прелестной юной леди…

Но Доминик просто — не выпустил меня из рук.

Вот новая встреча на балу. И я уже не могу уйти, и зачем-то стою, как привязанная рядом, и ищу поводов побыть подольше — под этим наглым чёрным взглядом, снова и снова вгоняющим меня в краску.

Вот мы приходим вдвоём к моему отцу. Я ещё сопротивляюсь, я злюсь, но внутри меня вспыхивает дикое волнение при мысли о том, что этого вчерашнего незнакомца, который за такой короткий срок сумел зажечь во мне целый костёр противоречивых эмоций, отец определил мне в мужья. А наглый рыцарь, хоть и сопротивляется тоже для виду, но как-то не слишком рьяно.

Вот Доминик ждёт меня у алтаря. Пытается поцеловать. Злится, что я не хочу с ним целоваться. Ждёт, когда я приду к нему в нашу первую брачную ночь. Без малейшего колебания мчится спасать в ночь, позабыв про доспех, когда охранное заклинание на кольце говорит, что новоиспечённой жёнушки почему-то вообще нет во дворце.

Путешествие вдвоём на лошади. Самые сладкие воспоминания. О нежности и страсти, с которой мне принимаются объяснять, что не так уж и против свалившегося на голову нежданного подарка.

Ночь перед отъездом. Эти воспоминания перебираю особенно часто.

Меня охватывает дикое, голодное пламя. Которое не получается унять без него. Мне жарко, я горю и задыхаюсь. Но моё лекарство — слишком далеко, и успокоиться не выходит никак.

Даже сейчас, когда закатное солнце роняет яркие золотисто-рыжие лучи на чёрный камень, мои мысли вовсе не о том, как вместе с другими девушками получше разложить пучки целебных трав на просушку. Они лежали в кладовой, забытые в уголке бог знает сколько лет. Надо было понять, что из этого ещё можно использовать, а что уже только выбросить… к счастью, мама со мной очень много бродила по лесам и лугам и рассказывала про каждую травинку и каждый цветок. Меня то и дело спрашивают служанки — рассказать про то, рассказать про это… а мои мысли постоянно ускользают.

Утираю пот со лба — моя голова покрыта самой простой белой косынкой, повязанной узлом на затылке, чтобы волосы не мешались, и я одета в одно из тех домашних платьев, из льняной домотканной материи, которыми со мной поделились девочки. Я использую их вместо тех шикарных нарядов из сундуков, когда надо заняться пыльной работой.

— Что-что?.. — Переспрашиваю в который раз.

— Вот этот цветочек, с белыми лепестками и синей серединкой. Пахнет сладко, — послушно повторяет пухленькая блондинка Лола.

— Это при паучьей лихорадке. Делать примочки на лоб, — заторможенно отвечаю я.

А потом резко выпрямляюсь.

Где-то далеко позади слышу лязг, грохот тяжёлых дверных створок, цокот множества копыт, гомон людских голосов, мужской смех…

Сдираю с головы косынку, швыряю куда попало, рывком разворачиваюсь и бросаюсь бежать.

Через главные ворота, призывно распахнутые, на широкий двор Замка въезжают всадники в длинных плащах поверх кирас и кольчуг. Много. Больше двух десятков… и поток не прекращается.

Впереди — чёрная громада коня, которого я бы узнала из миллиона других.

Ослепительно улыбаясь белозубой улыбкой, Доминик шутит о чём-то и переговаривается с загорелым и белобрысым, коротко стриженным рыцарем на гнедой кобыле по левую руку от себя. А потом его панибратски толкает в бок сухощавый шатен с длинными ухоженными волосами, лежащими на узорчатых латах, и с аккуратной щегольской бородкой — он едет на белой лошади справа.

— … да какая принцесса станет терпеть такого грубияна, как ты? Признайся честно, это был пьяный трёп!

Белобрысый хохочет:

— Затащил принцессу в свою холостяцкую берлогу! Да она небось тут взвыла без нового платья на следующий день! С кем тут балы устраивать — с курами да свиньями? Дружище, колись, твоя жёнушка уже попросила вернуть её обратно в цивилизацию?

Доминик что-то ворчит беззлобно.

А потом видит меня. И меняется в лице.

Я несусь к нему, не замечая ничего вокруг. Задыхаясь от радости и одновременно от слёз — не знаю, чего мне хочется больше, улыбаться или плакать. Кажется, получается и то, и другое одновременно.

Он спрыгивает с лошади.

Не обращая внимания на удивлённые лица его друзей, кидаюсь и запрыгиваю прямо на мужа, повисая на шее.

Он сжимает меня до боли обеими руками в медвежьем объятии, грозя расплющить об сталь, в которую закован с ног до головы. Отрывает от земли. Мы сталкиваемся губами в бешеном, голодном поцелуе.

Пахнет костром и солью. Живой. Вернулся. Мой.

Путаюсь пальцами в волосах. Сжимаю в ладонях его голову. Схожу с ума от невыносимо-острого счастья.

За спиной Доминика присвистывают.

— Вот тебе и недовольная принцесса, — хохочет кто-то.

— Меня б кто так встречал! — кисло добавляет другой.

— Моя только пилит, как пила, и вечно бурчит, что дома не бываю, — завистливо добавляет третий.

— А ты у Доминика спроси, как с женой обращаться, чтоб вот так встречала, — смеётся снова первый. — Он явно знает какой-то секрет.

Муж отрывается от меня ровно на одно мгновение. Чтобы бросить небрежно товарищам, не отрывая горящего взгляда от меня:

— Вы тут пока располагайтесь, будьте как дома. У меня срочный разговор к моей драгоценной супруге.

И не разжимая рук, меня так и понесли куда-то в Замок. Под добродушные смешки и подколы наших гостей.