Глава 19

Тася

Давлю на газ что есть силы. Машину то и дело тащит вбок, но я успеваю выкрутить руль и оставаться в колее. Ворота, приземлившиеся на капот, задели лобовое стекло, которое пошло трещинами. Сквозь небольшой уцелевший кусочек есть возможность рассмотреть дорогу, освещающуюся фарами. Вцепившись в руль что есть силы, не сбавляю скорость, желая покинуть этот чёртов лес, город и страну.

Хочу к маме. Как никогда, мечтаю упасть в её объятия и забыться, насладившись родным запахом и чувством защищённости.

В голове пульсируют слова Гриши. Каждое чёртово слово, которое он выплюнул в меня, размазало, словно кислотой растворив то светлое, что жило в моём сердце. Я заслуживала чего угодно, но только не такого. И несмотря на зарождающую ненависть, всё же хочу вернуться в дом, чтобы убедиться – он выжил. Почему-то именно это сейчас для меня имеет особое значение. Я готова его ненавидеть и даже презирать, но знать, что его больше нет, и продолжать дышать, не представляется возможным.

Мы становимся идиотами, когда любим. Безмозглыми, беспринципными, наивными идиотами, которые не видят ничего, кроме нужных глаз, заставляющих трепетать каждую клеточку. Хочется верить, что всё произнесённое было озвучено, чтобы заставить меня действовать и спасать собственную жизнь, но эмоции, плескавшиеся в глазах Ярова, говорили об обратном.

Смахиваю слёзы, застилающие глаза, и сворачиваю вправо, вовремя вспоминая указания мужчины. Здесь отсутствует колея, а значит, эта дорогая используется реже и у меня есть шанс выскочить на трассу и оторваться от тех, кто за мной приходил. Я так и не задала нужные вопросы Грише, радуясь, словно ребёнок, что он наконец-то пришёл в себя и нашёл силы поговорить.

Неожиданно меня ослепляет яркий свет и, не имея возможности осмотреть преграду, жму на тормоз, и машину несёт в сторону. Автомобиль не поддаётся, и мне остаётся лишь пустить действие на самотёк, ожидая остановки. Я оказалась в обочине, если, конечно, так можно назвать сугроб, в котором увязла машина.

Дорогу перекрыли два джипа, из которых не спеша выползают мужчины с автоматами в руках. Но ко мне не подходят, остановившись в нескольких метрах. Ослепляющий свет не позволяет рассмотреть лица.

Давлю на газ, но колёса буксуют, и внедорожник не двигается с места. Паника овладевает телом, а когда понимаю, что выбраться из снега не получится, выскакиваю из машины и бегу в лес, маневрируя между деревьями и утопая в снегу по колено. Обувь вмиг становится мокрой, но мне плевать, потому что я бегу: падая и поднимаясь, разгребая снег руками и стараясь уйти от преследователей.

Они близко. За моей спиной несколько голосов подгоняют друг друга, и наконец, получаю удар под колени и падаю лицом в снег. Чьи-то руки поднимают и встряхивают, но я хаотично машу ногами, не желая сдаваться и в какой-то момент куда-то попадаю, потому что слышу мужской гортанный стон, а за ним следует пощёчина. В голове звенит, и пока прихожу в себя, получаю вторую, после которой срываюсь в темноту.

– Эй, принцесса, глаза открой, – сквозь плотную пелену слышу мужской голос.

Меня настойчиво трясут, вцепившись в плечо, но глаза никак не желают открываться, а моё тело протестует, стремясь досмотреть сладкий сон, в котором я вижу Гришу. Сознание шокировано воссоздаёт недавние картинки, где я, оставив Ярого, бегу из дома Германа, спасаясь от преследователей, и, в конце концов, попадаю прямо к ним в лапы. Последнее, что помню – лес, много снега и я, скрывающаяся от мужчин с оружием.

Распахнув глаза, тут же прищуриваюсь, встретившись с ярким светом, и пока привыкаю, осторожно осматриваюсь. Небольшая комната с диваном и тумбочкой, одиноко оставленной в углу и, кажется, совсем не вписывающейся в убогую обстановку. Вот только я на полу, пристёгнута наручниками к кольцу, вкрученному в стену.

– На меня смотри! – надо мной раздаётся мужской голос, заставляющий поднять голову.

Толстый мужчина. Нет, не так – омерзительно жирный. Около шестидесяти лет, с круглым красным, цвета граната, лицом, неожиданно для меня растягивает губы, являя непонятную эмоцию, напоминающую звериный оскал. Но я смотрю на значительную щербинку между верхними передними зубами, и неосознанно предполагаю, пролезет ли сквозь неё монетка. Странная мысль ускользает лишь тогда, когда он делает два шага назад и опускается на стул, который стонет и скрипит под тяжестью огромной туши, а я жду, что хлипкие ножки вот-вот сложатся и пятая точка мужчины встретится с полом. Но мебель оказывается прочнее моей выдержки, и вот я покрываюсь мурашками страха, когда человек напротив сверлит меня своими поросячьими глазёнками.

– Итак, Таисия, – начинает уверенно, что даёт понять: он знает, кто я. – До меня дошла информация, что твой папаша переписал на тебя всё своё имущество, чтобы в случае заключения сделки с Липницким, ты выступила гарантом её законности. Тебе об этом известно?

Я лишь заторможенно качаю головой, впервые услышав незнакомую фамилию и удивляясь тому, что являюсь владельцем какой-либо собственности папы.

– Понятно, – довольно ухмыляется, прокручивая на пальце массивный перстень с чёрным камнем. – Увы, но господин Липницкий скоропостижно скончался, а сделка так и не была завершена. – И то, что мелькает в потемневшем взгляде даёт понять: этот некий Липницкий отошёл в мир иной с чьей-то помощью, являясь помехой. – Знаешь, меня знатно тошнит от вашей гадкой семейки. Куда ни сунься – Островский, у кого ни спроси – Островский, кто собственник – Островский… Я решил избавиться от наследия твоего папочки, и ты мне в этом поможешь.

– А кто вы? – наконец, решившись, задаю вопрос, вызвав неподдельное удивление у мужчины, а затем и смех, который разносится по углам комнаты.

– Звонов Аркадий Янович, мэр этого города. – И только сейчас всплывает его лицо, которое я видела на празднике в Школе. – С твоей стороны было ошибкой, вернуться в город, где твой папаша оставил столько воспоминаний о себе, и не узнать о правилах и возможных опасностях. Удивлён, что Парето, прославившийся способностью просчитывать каждый свой шаг, не предупредил тебя о проблемах, с которыми ты здесь можешь столкнуться. Или на худой конец, не заставил сменить фамилию, вопящую о ваших родственных связях.

Недаром папа упоминал, что не будет против, если я вновь стану Орловой Таисией Романовной, вскользь заметив, что этот шаг избавит меня от неприятных нюансов. Но насколько они неприятны, я могу оценить прямо сейчас, когда на запястье побрякивают железные наручники.

– Чего вы хотите от меня? – страх пульсирует во мне нескончаемым потоком, сложно контролировать дрожащий голос, но чтобы понимать, чем закончится данная история, нужно выяснить, какая роль отведена мне в играх мэра.

– Элементарного – право собственности на всё, что теперь тебе принадлежит. Но, так как у меня нет на руках документов, определяющий полный список объектов, мы пойдём иным путём, – поднимается не без труда, тяжело дыша, и приближается, зафиксировав моё лицо толстыми пальцами и фокусируя на себе внимание. – А твоя задача, быть сговорчивой девочкой, и тогда, возможно, ты останешься в живых.

– Возможно? – вырывается из меня полустон, показывающий степень отчаяния. – Вам лучше поговорить с отцом.

– Твой отец не появлялся в этом городе пятнадцать лет, но продолжал вести дела через доверенных лиц, одним из которых был Ярый…

– Был? – охаю, услышав комментарий в прошедшем времени и откинув все ужасные слова, сказанные Гришей, потому что сейчас моё сердце отдаётся тяжёлыми ударами в висках и почти скулит, не веря в возможность его смерти.

– Он нарушил мои планы, за что и получил две пули. Но живучий сукин сын выкарабкался с помощью доктора, к которому его привезла ты. Чего только не сделаешь ради любимых, правда? Смелая девочка… – скалится, проведя пальцем по моим губам, отчего дёргаюсь в сторону и шиплю, когда кольцо наручников сжимается на запястье. – Но всё это не имеет значения, потому что сейчас труп Ярого остывает в доме доктора.

– Неправда! Это ложь! – избавляюсь от противных прикосновений свободной рукой и совершаю попытку встать, но тут же прилетает звонкая пощёчина, после которой я опускаюсь на пол. – Этого не может быть… – всхлипываю, на секунду представив, как бездыханное тело распластано на том самом месте, где остался Гриша, выгнав меня. – Сволочь! – пинаю его ногами, не контролируя овладевшую мною злость, и второй удар не заставляет себя ждать, но теперь уже в живот.

Согнувшись, стону от пронзившей боли и не могу сделать вдох, словно невидимый клапан перекрыли и остановили подачу кислорода. Через пару минут прихожу в себя и жадно наполняю лёгкие воздухом, пока Звонов, наклонившись надо мной, с явным удовлетворением наблюдает, как я корчусь.

– Будешь сговорчивой – дольше проживёшь, – ядовито выплёвывает и возвращается на стул. – Чего тебе не хватает, так это выдержки Парето: в любой ситуации его лицо оставалось непроницаемым, а такая роскошь как злость, считалась неприемлемой. Нюансы мы обговорим завтра, когда…

– Почему ты прячешь мою игрушку?! – дверь с грохотом открывается, а на пороге комнаты застывает Лёня, окидывая меня голодным взглядом, который не сулит ничего хорошего. – Вот она… – крадётся в моём направлении, и, кажется, у него даже слюни текут от предвкушения.

Прижимаюсь к стене и ползу вдоль неё, подальше от отбитого на всю голову урода, пока натянувшиеся наручники не ограничивают движения.

– Не сейчас, – Звонов-старший останавливает сына, сжав пальцы на плече.

– Я хочу сейчас! Сейчас понял? – бьёт ладонями в грудь отца, но тот остаётся на месте, потому как сынку сдвинуть такую тушу не под силу. – Эта сука кинула меня. Я хочу её наказать, – рвётся ко мне, но папаша значительно превосходит его массой, поэтому одёргивает в сторону, и Лёня приземляется на освободившийся стул.

– Потерпи три дня. А потом делай что хочешь.

Сглатываю, представляя варианты развлечений сына мэра, прокручивая всё, что рассказывали девчонки и начинаю дрожать, не желая, чтобы происходящее было правдой. Я даже согласна на леденящий душу кошмар, который исчезнет с наступлением утра, лишь бы Гриша был жив, а два урода напротив меня сгинули в самую глубокую яму.

– Три дня… – Лёня совершает несколько глубоких вдохов, облизывая меня взглядом. – А потом ты моя… – его зрачки расширены, словно у наркомана, принявшего дозу, а ладони натирают стул.

Он не в себе. Или же это и есть его обычное состояние? Лёня смахивает на человека с поехавшей психикой, который с трудом себя контролирует в присутствии людей, но перед родными предстаёт в привычной для него ипостаси. А затем сынок погружается в какое-то отстранённое состояние и замолкает, уставившись в одну точку и покачиваясь из стороны в сторону.

– Вы не думали о том, чтобы отправить сына в специализированное учреждение? Ему бы там помогли, – киваю в сторону Лёни и ищу понимания его отца, но очередная пощёчина, оставившая жгучую отметину на моей щеке, даёт понять, что папочке слова пришлись не по вкусу.

– Мой сын здоров! – гаркает Звонов, склонившись надо мной. – Просто у него есть фетиш… своеобразный.

– Издеваться над женщинами? А точнее, над фигуристками?

– Многие практикуют жёсткий секс, – отмахивается мэр и, подойдя к сыночку, гладит его голове, словно трёхлетнего ребёнка, который совершил оплошность.

– Секс сексу рознь… – шепчу, вспоминая наши с Гришей две ночи.

Раздирающие на куски жгучие моменты растворяются, когда на долю секунды верю словам Звонова, произнесённые десятью минутами ранее, и не желаю принимать новость о смерти Ярого.

Мэр отворяет дверь и кого-то зовёт. Через секунду в комнате появляются двое крепких парней, подхватывают Лёню и тащат на себе прочь. Лишь на короткое время во взгляде Звонова, провожающего сына поворотом головы, вспыхивает тоскливая жалость, которую он тут же прячет, натянув маску безразличия. Уверена, понимает, что его сын болен, но убеждает самого себя в обратном.

– Что будет через три дня? – отвлекаю мэра от раздумий и возвращаю внимание себе. Требуется больше информации, чтобы понимать, как действовать.

– Через три дня, Таисия, всё будет принадлежать мне. Я наконец избавлюсь от тени Островского и получу полную власть над городом. Остаётся лишь одна проблема: при тебе интересующих меня документов не было, при Ярове тоже.

– Вы можете позвонить моему отцу и уточнить, – предлагаю, надеясь, что именно таким образом он узнает о том, в чьи лапы я попала. И если Гриша действительно мёртв… только папа придёт на помощь и вытащит меня любой ценой. – Могу продиктовать номер…

– Хитрая девочка, – Звонов щёлкает меня по носу подмигивая. – А вот папочку мы оповещать не будем. В числе приглашённых он не числится. Сами разберёмся, правда, Таисия? – приближается, обдав мою кожу горячим выдохом, от которого внутренности сжимаются, а чувство самосохранения вопит и бьётся в припадке. – Хотя он не приехал, даже когда на дом его лучшего друга напали, а неродная дочурка и вовсе значения не имеет. У него ведь есть двое родных детей и их благополучие, уверен, заботит его куда больше, чем ты.

Его слова не производят должного эффекта, потому как в отличие от мэра, я всегда чувствовала папину любовь: тихую, сдержанную, но абсолютно искреннюю. Он вполне мог постараться ради мамы, но слова не имеют никакого значения для Парето – исключительно действия, которыми он пятнадцать лет подтверждал неподдельные чувства ко мне.

– Если передумаете, скажите, – произношу спокойно и уверенно, – я даже сама могу с ним поговорить.

– Сейчас я тебя отстегну, – мэр машет перед моим носом ключиком, – но ты должна вести себя спокойно. Отдохни, – кивком головы указывает на диван, – тебя покормят через пару часов. Ты должна быть выспавшейся и свежей, – проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, а я, испытывая неприязнь, отстраняюсь, чем вызываю улыбку Звонова, – и улыбаться, – шепчет мне на ухо.

– Да пошёл ты, – произношу также тихо, подстраиваясь под его интонации.

Ничего не ответив, снимает наручники и отходит, с недоверием посматривая на меня. У него есть все основания опасаться, потому что как только он кладёт ладонь на ручку двери, подскакиваю и делаю попытку прорваться. Но я раз в шесть меньше жирного ублюдка, поэтому незамедлительно получаю удар наотмашь и падаю в темноту.